Лучше любых снов

– Нам нужно поговорить. Эту фразу Мегуми произносит, как только входная дверь распахивается – и перед ним показывается Сукуна, уже успевший открыть рот. Наверняка ведь планировал выдать какую-нибудь саркастично-едкую хуету – но, услышав слова Мегуми, он тут же застывает. Рот захлопывает. Мегуми воочию может пронаблюдать за тем, как на его лице сменяются различные степени приглушенного охуевания, которых и не разглядеть, если не знать, куда смотреть – и сам морщится. Приходится признать – да, прозвучало не очень. – Прозвучало не очень, – ворчливо озвучивает Мегуми свои мысли – и Сукуна наконец выпадает из своего секундного ступора. Коротко отзывается привычно лающим, но каким-то неестественным, чуть напряженным смехом. – Это да. Прозвучало так, будто ты пришел требовать от меня развод, – насмешливо произносит он – и тут же в его темных, мрачных глазах очень знакомо вспыхивает что-то, никогда ничего хорошего не предвещающее. Удерживая взгляд Мегуми, Сукуна подается вперед. Останавливается лишь тогда, когда между их лицами остаются какие-то считанные дюймы – Мегуми даже не дергается, глаза упрямо не отводит; но ему все же приходится с силой сглотнуть, когда в горле пересыхает и сердце сбивается с ритма. Остается только надеяться, что выражение лица не дрогнуло. А затем Сукуна расплывается в знакомом широком оскале и мурлычуще произносит Мегуми почти в губы: – Что такое, тебя больше не устраивает наш брак? Неужели, я был тебе плохим мужем? – Тапочки не приносишь. Команд не знаешь. Отвратительный муж, – закатывает глаза Мегуми, и под громогласный – теперь куда более естественный и знакомо-искренний – смех Сукуны чуть пихает его кулаком в плечо. – Дай уже пройти. Все еще смеющийся Сукуна тут же послушно отходит в сторону и захлопывает за Мегуми дверь. Фыркает, продолжая посмеиваться. – Кажется, ты перепутал мужа с псом, Фушигуро. – А есть разница? – хмыкает Мегуми, сделав несколько шагов вглубь коридора и вновь повернувшись к Сукуне; вскидывает бровь, встретившись с ним взглядом. – Я был бы тебе, кем захочешь, – дразняще произносит Сукуна, улыбаясь – и есть что-то такое в его глазах, что-то такое в его интонациях; что-то… Мегуми знает, что он просто шутит – знает, – но дурное сердце все равно опять с ритма сбивается. Рядом с Сукуной оно вообще в последнее время ведет себя все более и более странно, выделывает трюки, которых сердце в принципе выделывать не должно. Поначалу Мегуми даже думал, что ему определенно нужно обратиться к врачу – вот только очень скоро выяснилось, что рядом с другими людьми никаких проблем с сердцем по-прежнему не возникает. Это только Сукуна. Всегда – Сукуна. В общем-то, именно поэтому Мегуми и находится здесь и сейчас. Дерьмо. – Ну так что у тебя там за важный разговор ко мне, Фушигуро? – напоминает о себе Сукуна, когда Мегуми, кажется, выпадает на пару секунд из реальности. Да. Точно. Разговор. Сегодня Мегуми пришел сюда не для того, чтобы в сарказме поупражняться. А тема планируемого разговора весьма… своеобразная. В этот раз, когда сердце начинает оголтело биться в ребра – абсолютно ясно, из-за чего оно срывается в истерику. Хотя, в то же время – нет ведь никаких причин для той паники, которой принимается захлебываться сбитый ритм в грудной клетке. Совершенно. Это всего лишь… просьба. Самая обычная, тривиальная просьба, которая Сукуне, вероятно, не будет ничего стоить. Только, пожалуй, нужно аккуратно к этому подойти, чтобы все же не огорошить слишком уж сильно. Мегуми ведь даже речь готовил, неоднократно проговаривал мысленно… Вот только теперь все слова как-то разом забылись, да и как в принципе ртом пользоваться нужно – забылось. Блядь. А тем временем, улыбка начинает медленно сползать с лица Сукуны, сменяясь хмуро сведенными к переносице бровями и легким намеком на беспокойство, мелькнувшем во всегда нечитаемых, темных глазах. Очевидно, свою панику Мегуми не так уж и хорошо удается скрыть. Ладно. Пора просто открыть рот. И аккуратно подвести к нужной теме. И… – Переспи со мной. Впервые в жизни Мегуми видит, как все маски на лице Сукуны ломаются, оставляя после себя только откровенно охеревшее выражение – можно было бы даже посмеяться, если бы не было так паршиво. Шумно выдохнув, Мегуми на секунду прикрывает глаза, сцепив покрепче челюсти.

***

Блядь. Вот и подвел аккуратно.

***

И все дело в том, что они знакомы так давно. Слишком давно. Мегуми знает Сукуну с тринадцати лет – с тех самых пор, как впервые встретил Юджи и они как-то сразу, с первого разговора стали лучшими друзьями. Ну а приложением к Юджи шел его старший братец-мудак, с которым они с Мегуми все так же сразу, с первого разговора стали… да черт знает, а кем, собственно, стали. Не друзьями – не врагами. Просто как-то так вышло, что очень быстро Сукуна превратился в такую же часть жизни Мегуми, как и Юджи. Постоянные перепалки с ним; упражнение в сарказме на нем; его грубоватые, мозолистые ладони, осторожно обрабатывавшие ссадины Мегуми после школьных драк; его широкий оскал, который с годами все чаще сменялся искренней улыбкой; его темные опасные глаза, где среди оттенков черноты со временем стало угадываться тепло; его грубоватая забота, скрытая за тоннами едкости и резкости – вот так сразу попробуй распознай. А чтобы распознать – понадобились недели, и месяцы, и годы. И сейчас, спустя эти самые, оставшиеся позади годы – Мегуми все еще не знает, можно ли их назвать друзьями. Не знает, а хотел бы он называть Сукуну другом. Но есть и то, что Мегуми знает точно – Сукуна определенно входит в число тех людей, которыми он дорожит сильнее всего. А таких в принципе – по пальцам одной руки пересчитать. Сначала к старшему братцу-мудаку они таскались вместе с Юджи, который живет с дедушкой – но время шло, дни стекались в месяцы и все те же годы, и все чаще, Мегуми стал заглядывать сам. Оказывался встречен оскалом и какой-нибудь едкой репликой – такой же едкой репликой отвечал. Сукуна смеялся – и отходил в сторону, пропуская. И никогда – никогда – не выгонял, не захлопывал перед Мегуми дверь. Даже если был не один – в таких случаях Мегуми поначалу порывался уйти сам, чтобы не мешать. Но Сукуна только отмахивался от него. И без проблем выставлял за дверь того, с кем был – со словами о том, что человек все равно уже собирался уходить. Несколько раз Мегуми становился свидетелем… не особенно приятных сцен – как выяснялось, не все на самом деле уходить собирались. Кто-то на что-то все-таки рассчитывал – хотя Сукуна всегда всем своим видом давал понять, что это плохая идея. Но периодически находились те, кто, кажется, думал, будто может стать исключением из всех его правил. Так Мегуми узнал, как Сукуна смотрит на тех, кого видеть больше не желает – зачастую таких взглядов хватало, чтобы человек тут же сбежал. Где не хватало взгляда – хватало пары холодных, отстраненных и жестких слов. Но никогда ни этот взгляд, ни эти слова не были обращены на самого Мегуми. Однажды он спросил, почему. То есть, было понятно, отчего Сукуна терпел компанию Юджи – хоть они и показательно делали вид, что терпеть друг друга не могут, стоило только узнать обоих чуть ближе, и становилось понятно, как сильно они на самом деле друг другом дорожат. Но вот с чего Сукуна терпел его, Мегуми, компанию, да еще и предпочитая ее своим, хм, партнерам-на-одну-ночь – оставалось вопросом. В ответ Сукуна тогда широко оскалился. И сказал, что найти того, с кем можно покувыркаться одну ночь – просто. Но найти хорошего собеседника, способного не только выдержать, но и поддержать его уровень сарказма и яда – гораздо сложнее. – Кто бы мог подумать, что таким человеком станет пятнадцатилетний пацан, – фыркнул Сукуна в тот раз напоследок, что совсем не прозвучало обидно. Напротив, это было странно-приятно услышать тогда – об этом странно-приятно вспоминать сейчас. И до недавнего времени все было, в общем-то, нормально. У них с Сукуной выработалась какая-то своя собственная, ни на что не похожая рутина. Для постороннего взгляда, наверное, все выглядело так, будто они на дух друг друга не выносят – но Мегуми нравится. Нравятся их перепалки, в которых с годами не осталось и следа злобы или реального желания зацепить. Нравятся их разговоры, варьировавшиеся от споров до обычных обсуждений – потому что Сукуна всегда слушает и слышит. Нравится, что он умеет признавать свою неправоту, если до этого доходит – пусть в такие моменты и дуется, как пятилетка; что совсем-совсем не кажется Мегуми милым. Нравится, насколько привычно и знакомо ощущается просто находиться в квартире Сукуны, где Мегуми никогда не ощущал себя лишним или чужим. Нравится готовить с ним бок о бок; нравится молчать с ним рядом; нравится смотреть с ним фильмы, и засыпать у него на плече, и… …и все. Было. Нормально. До тех пор, пока не появились вот эти… сны. Сны, в которых есть руки Сукуны. И губы Сукуны. И его темные, затягивающие в себя глаза. Сны, где весь мир Мегуми – это один только Сукуна. Сны, которые очень, очень далеки от рейтинга pg-13. Мегуми винит во всем ебучее половое созревание, чтоб его. Сукуна горячий – и это простой, объективный факт. Охеренно горячий, если уж совсем честно. Начиная от его глубоких темных глаз и острых скул, заканчивая гребаными татуировками и тем фактом, что Мегуми неоднократно видел его без футболки – и знает не только то, что под этими футболками скрывается нечто объективно-впечатляющее. Но и то, что одним лицом и руками его татуировки не ограничиваются. Но также хотел бы узнать и то, где еще на теле Сукуны татуировки можно отыскать… Черт. Во снах эти татуировки сводят его, нахрен, с ума. Раньше Мегуми думал, что у этих коротких эпизодов, где Сукуна после душа бездумно расхаживает по квартире с обнаженным торсом – не будет никаких последствий для самого Мегуми. Наивный придурок. И когда сны только начались – Мегуми решил, что это скоро пройдет. Так-то он думал, что вся эта подростковая херня с помешанностью на сексе обошла его стороной – чему был несказанно рад. Но к восемнадцати годам догнало и его. Что ж, пусть. В конце концов, вот этот гребаный концентрат секса, именуемый Рёмен Сукуна, постоянно мелькает у Мегуми перед глазами – ничего удивительного, что именно он стал объектом этих снов. Все скоро пройдет – убеждал Мегуми себя. …нихрена скоро не прошло. Потому что с тех пор утекли месяцы – а все становится только хуже. И хуже. И, сука, хуже. Дошло до того, что после некоторых ночей Мегуми не уверен, как Сукуне в глаза смотреть-то. Впрочем, здесь помогает сам Сукуна. Просто опять начинает вести себя, как еблан – из-за чего Мегуми быстро возвращается в привычную колею, отвечая на его ебланистость под стать. Иногда Мегуми кажется, что Сукуна замечает его странное поведение – и специально генерирует ситуации, которые возвращают их в рутину. И он не уверен, успокаивает эта мысль или ужасает. Вот только суть в том, что так не может продолжаться. Потому что еще немного – и Мегуми ж ебнется нахуй. Потому что ему все сложнее оторвать взгляд от Сукуны, все сложнее переводить мысли с Сукуны на что-либо еще, все сложнее задвигать сны на задний план в собственном сознании. Все сложнее смотреть на Сукуну – и не представлять себе… разное. Проблема, блядь. Но ответ на эту проблему ведь очевиден, да? Восемнадцатилетний организм Мегуми орет ему, что пора бы потрахаться – и, видимо, самое время к нему прислушаться. Простое ведь решение. Дело лишь в том, чтобы найти того, с кем это «простое» воплотить. И так уж вышло, что самый подходящий вариант – как раз Сукуна. Не из-за снов Мегуми и не из-за того, что, в сущности, именно Сукуна стал причиной, по которой он вообще о сексе задумался – ну, или не только из-за этого. Но и по уйме других оснований. Потому что идти и трахаться с кем попало – точно не вариант для Мегуми. Ему неприятна одна только мысль о сексе не то, что с незнакомцем – даже с обычным знакомым, которому не доверяет и к которому никакой особой привязанности не испытывает. Сукуна же… Сукуне он доверяет – безоговорочно доверяет. Тот хоть много рычит и плюется ядом – но за все годы их знакомства никакого вреда Мегуми не причинил. Ни физически, ни ментально. Никогда не поднимал на него руку, всегда обращался предельно осторожно, даже ссадины ему мелкому обрабатывал так аккуратно, как мог, попутно при этом ворча. А если и делал больно словами – то тут же отступал, стоило только ему это осознать. И пытался все исправить. Пусть и в своей, очень Сукуновской манере. Так уж вышло, что рядом с ним Мегуми ощущает себя в абсолютной безопасности. Настолько же безопасно он ощущает себя разве что рядом с Сатору – но это не то же самое. Сатору – практически отец… без практически. Сатору стал ему отцом в куда большей степени, чем когда-либо был человек, из-за которого Мегуми родился – поэтому нет ничего удивительного в том, что рядом с ним настолько комфортно и безопасно. Но Сукуна – это совсем другое. Сукуна сам по себе – это воплощение опасности и угрозы. Но, прекрасно зная, на что он на самом деле способен – Мегуми никогда не ощущал себя под прицелом этой угрозы. Ему спокойно рядом с Сукуной. Спокойно в перепалках с Сукуной. Спокойно, когда Сукуна рычит на него – потому что Мегуми знает, что Сукуна никогда и ничего ему не сделает. Не потому что не способен. А потому что не станет. За все их годы знакомства – не стал. Кроме Сукуны единственный альтернативный вариант, который приходил Мегуми в голову – это Юджи. Но Юджи ему почти, как брат, и даже если бы он, будучи абсолютным гетеро, согласился по дружбе… Фу. В эту сторону Мегуми не может даже думать. Да и рисковать их дружбой ради одноразового секса? Точно того не стоит. Остается только Сукуна. Сукуна, рядом с которым сердце с ума сходит – но совсем не от страха. Сукуна, который надежно поселился в голове Мегуми, во снах Мегуми, в костях Мегуми. Сукуна, которому Мегуми безоговорочно доверяет, с которым ощущает себя безопасно и комфортно. Сукуна, который никогда не скрывал, что он би – Мегуми прекрасно помнит его шутки о том, что зачем выбирать, если можно заполучить все; так что с полом проблем возникнуть не должно. Сукуна, для которого одноразовый секс – это норма. Он постоянно с кем-нибудь трахается и ни с кем никогда не задерживается, а Мегуми старательно игнорирует тот факт, что в последнее время ему все сложнее и больнее думать обо всех, с кем Сукуна проводит ночи, и… Дерьмо. Суть в том, что, раз Сукуна так легко к сексу относится и так просто партнеров меняет – для него не должно быть проблемой один раз трахнуть Мегуми. Но есть и еще кое-что. Кое-что, о чем Мегуми очень старается не думать – но не думать не получается. Не получается не замечать. Не получается не надеяться. Взгляды. Взгляды, которые, как Мегуми кажется, Сукуна начал бросать на него в последние месяцы – и в которых как будто отражалась тень той же жажды, которую испытывает сам Мегуми. Раньше таких взглядов точно не было – в этом Мегуми уверен. Если бы его сны начались на несколько лет раньше – он бы точно сразу отмел идею пойти к Сукуне. У того, безусловно, множество недостатков – но все, кого Мегуми когда-либо в его квартире заставал, всегда оставались взрослыми, способными принимать самостоятельные решения людьми. Будь это иначе – Мегуми бы давно в Сукуне разочаровался. Появись эти взгляды раньше, когда Мегуми еще был и выглядел ребенком… Нет. Просто – нет. Но Мегуми больше не ребенок. Он вырос и окреп, оброс сталью – ментальной, физической; лишился, и детской пухлощекости, и подростковой неуклюжести; раздался в плечах и вытянулся – они с Сукуной теперь одного роста, и те несколько рубашек, которые Мегуми то-ли-тайно-то-ли-нет у Сукуны утащил, лишь немного ему великоваты. Мегуми никогда не стремился казаться взрослее, чем он есть – просто жизнь достаточно била его коленом под ребра, чтобы ему против воли пришлось внутренне взрослеть быстрее нужного. Он бы и рад оставаться ребенком подольше – но на самом деле в свои восемнадцать не может вспомнить, когда в последний раз себя ребенком ощущал. И ощущал ли. Однажды выпивший Сатору, с грустной тенью в небесных радужках и такой же грустной улыбкой, признался в том, как ему жаль, что он не нашел Мегуми раньше – до того, как его глаза на детском лице стали невыносимо взрослыми. Но теперь и лицо Мегуми – тоже взрослое. А обращенный на него взгляд Сукуны бывал разным – от пренебрежения и равнодушия он с годами переходил к любопытству, к уважению. Он бывал дразнящим, раздраженным, обиженным – со временем в нем даже начали мелькать все хуже скрытые мягкость и нежность. Что-то схожее с тем, как Сатору смотрел на Мегуми, или как сам Сукуна смотрел на Юджи – и все же несколько иное. Не родственное – но абсолютно платоническое. И никогда. Никогда. В направленном на Мегуми взгляде Сукуны не было голода. Никогда – до последних месяцев, когда этот голод начал мерещиться. Мегуми видел себя в зеркале и прекрасно осознает, насколько он далек от идеалов красоты – но все-таки он уже не тот неуклюжий, тощий мальчишка, который когда-то впервые с Сукуной встретился. И, может, сам Сукуна тоже заметил, что Мегуми вырос; что тот мальчишка, который однажды притащился к нему домой с его младшим братом – остался там, в прошлом. Что он больше. Не. Ребенок. Это – простая констатация факта. Возможно, Мегуми не мерещится эта жажда в глазах Сукуны, появившаяся в последние несколько чертовых месяцев. Возможно – пусть даже в ней не отыщется и сотой части его собственной жажды. Возможно, он все же не принимает желаемое за действительное, и есть основания для того жара, который вгрызается в его позвонки от таких взглядов. Возможно, это хотя бы что-то значит. Возможно… И Мегуми не идиот, поэтому не рассчитывает на что-то большее, чем простое мимолетное желание – такое же, из-за которого в постели Сукуны оказывались все остальные. Но, может быть. Может быть. Все же есть шанс, что Сукуна согласится на одну ночь не только из жалости… Вот только Мегуми отчаянно пытается не придавать этому значения, пытается не думать об этом, не акцентировать внимание. Пытается не обнадеживать себя мыслями о том, что Сукуна, возможно, все-таки его хочет – хотя бы немного хочет. Пытается убедить себя, что и эти взгляды ему только мерещатся; что он всего лишь начал проецировать свои сны на реальность. Пытается снова и снова напоминать себе, что Сукуна ведь никогда ничего не предпринимал – его поведение с Мегуми никак не изменилось, что только доказывает: это лишь воображение выдает желаемое за действительное. Пытается. Пытается… …и все-таки. Это ведь так просто. Только одна ночь. Мегуми сам все подготовил бы, сам себя заранее растянул бы – механику происходящего он знает. И ему не нужно, чтобы с ним возились, как с трепетной зашуганной девственницей – не собирается ведь доставлять Сукуне проблем. Только одна ночь, после которой Мегуми не планирует липнуть к нему и чего-то требовать. Только одна ночь, о которой Сукуна вскоре забудет – а Мегуми… Мегуми наконец потрахается – и его зацикленность уйдет, и уйдут эти сны, и уйдет эта помешанность на Сукуне. И все станет, как раньше. Станет.

***

А если Мегуми и сам себе не особенно верит… Что ему все равно остается?

***

Станет ли все лучше, когда Мегуми наконец узнает, что это такое – секс с Сукуной в реальности, а не только в собственных снах? Или же все станет стократно хуже из-за невозможности это повторить? Разрушится ли он вместе с наступившим рассветом, который поставит окончательную точку в их единственной закончившейся ночи? Эти мысли Мегуми старательно игнорирует. Старательно игнорирует внезапно всколыхнувшийся страх перед рассветом. У него есть план. И единственный его вариант, единственный шанс того, что станет легче – воплотить этот план в жизнь.

***

И вот так они оказываются здесь и сейчас. И Сукуна смотрит с этим неприкрыто охуевшим выражением лица, какого Мегуми еще никогда у него не видел. И собственное сердце Мегуми ошалело колотится куда-то в кадык, а в голове на повторе частит блядьблядьблядь. Которое он старательно заглушает, как глушит и ощущение того, что уже успел проебаться. Что предельно херовой идеей было вообще этот разговор затевать. Но Мегуми глубоко вдыхает – медленно выдыхает. Отступать в любом случае поздно. Так что он упрямо удерживает какой-то нечитаемый взгляд Сукуны, где темнота кажется привычной – а ведь Мегуми видел уже столько ее оттенков, но глупо было бы считать, будто изучил их все. Вздернув подбородок, он пытается выглядеть увереннее, чем ощущает себя на самом деле. Воздух сгущается. Тишина наваливается бетонными плитами. В конце концов, Сукуна спрашивает низким, странно ломким и отрешенным голосом: – Скажи, пожалуйста, что это ты так шутишь, Фушигуро. – Не шучу, – хмурится Мегуми, сглатывая сердечный ритм и заставляя свой голос звучать ровно и спокойно. Чувствуя себя немного задетым тем, что Сукуна думает, будто он стал бы таким шутить. Но это ощущение легкой обиды быстро уходит, его размазывает под прессом той неловкости, которая пропитывает Мегуми от макушки до пят, когда он засовывает руки глубоко в карманы и пытается подобрать объяснение. – Я просто хочу потерять девственность с кем-то, кому доверяю. Только одна ночь, Сукуна, о которой я никогда тебе не напомню. Мне больше ничего не нужно, и требовать от тебя ничего после этого я не собираюсь. Это не ложь. Всего лишь половина правды – ее должно быть достаточно. Но Мегуми не успевает даже договорить – хотя не до конца уверен, что еще сказать собирался. Потому что из Сукуны в ответ вдруг вырываются несколько коротких рваных смешков – и Мегуми тут же резко затыкается, пока слова горечью застревают поперек глотки; борется с желанием отступить на шаг. Он много какой реакции от Сукуны ждал – что тот отмахнется. Что разозлится. Что пошлет. Может даже, что попросту проигнорирует. Хотя по большей части все же глупо ждал, что Сукуна, даже если не согласится – по меньшей мере отнесется к просьбе Мегуми, к самому Мегуми с хоть какой-то толикой уважения. Но точно не ждал, что тот станет над ним смеяться. Смех бьет больно. Бьет прицельно. Впрочем, стоит признать, что звучит он как-то… странно. С такими же незнакомыми, нечитаемыми нотками, которые улавливаются в темноте глаз Сукуны. И сам Сукуна вдруг зарывается лицом в ладони жестом тоже совсем незнакомым – Мегуми бы сказал даже болезненным, если бы это только имело хоть какой-то смысл. А затем Сукуна принимается бормотать глухим голосом, кажется, больше себе под нос, чем для Мегуми: – Ну конечно же. Конечно же, ничего большего тебе от меня не нужно. Конечно же, ты ничего от меня требовать не будешь. Бля. Мегуми хмурится сильнее, не понимая, что это вообще должно значить – но не успевает спросить. Оторвав лицо от ладоней, Сукуна уже встречает его взгляд своими, незнакомо-темными, тусклыми глазами. С силой сглатывает, отчетливо глубоко вдыхает – кадык дергается, а грудная клетка вздымается-опадает. И сипит отрешенным, безэмоциональным голосом: – Мой ответ – нет, Фушигуро. Я не буду с тобой спать. А теперь тебе лучше уйти, – после чего Сукуна отступает в сторону, открывая Мегуми доступ к входной двери – а тот… Тот замирает. Ощущает, как внутри что-то обмерзает и раскалывается, обрушиваясь ледяными глыбами. Он думал, что готов к этому. Думал, что готов к «нет» от Сукуны. Думал, что, получив это «нет» – просто кивнет, развернется и уйдет, чтобы после никогда больше об этом разговоре Сукуне не напоминать. Но сначала Сукуна рассмеялся над ним, а после это «нет», сказанное без каких-либо эмоций; сказанное так, будто подобный вариант вообще недопустим. Будто не существует реальности, где в ответ на предложение Мегуми Сукуна мог бы сказать «да». Будто сама эта идея – подарить всего лишь одну гребаную ночь Мегуми – абсолютно дикая. И по итогу… По итогу Сукуна выгоняет его. Впервые – выгоняет из своего дома. Последнее, конечно, логично – после такого ответа. И все-таки… Наверное, Мегуми должен был быть готов к этой вспыхнувшей в диафрагме боли – но он оказывается не готов. Потому что отрицал, что ему больно будет. План был довольно прост. Они переспят – и никогда больше об этом не заговорят. Сукуна трахается со всеми подряд, так что для него это не должно стать проблемой, а Мегуми потеряет девственность и избавится от своих идиотских, дезориентирующих снов. Оба в выигрыше. Все перестает быть просто, когда Сукуна говорит «нет». И Мегуми должен развернуться и уйти после этого «нет». Должен прислушаться – и свалить отсюда, пока еще остались какие-то жалкие ошметки от его гордости; от его нутра, от мышцы, качающей кровь за его ребрами. Он должен… Он будто со стороны слышит, как из собственного рта вырывается: – Это всего лишь одна ночь, Сукуна. Ты же трахаешься со всеми подряд – это не должно быть так уж сложно. Почему «нет»? – Мегуми не контролирует ту херню, которая из его горла вылетает; Мегуми в душе не ебет, какого хуя творит. Хотя бы голос звучит ровно и спокойно – уже, блядь, что-то. Сомнительное – но что-то. Просто… так уж вышло, что Мегуми ведь годами – годами, нахуй – наблюдал за тем, как из квартиры Сукуны уходили парни, уходили девушки. Неизменно красивые, да – хоть до Сукуны и не дотягивающие, но до него в принципе мало кто дотянет; Мегуми такие не встречались. И все же – Сукуна никогда не скрывался. Сукуна скалился, отмахивался, шутил, если Мегуми кого-нибудь у него заставал – сам Мегуми только глаза закатывал. Они легко появлялись – еще легче исчезали. Сукуна менял их проще, чем дышал. Никому из них не было отведено места больше, чем на одну ночь – с теми же, кто пытался на что-то претендовать, Сукуна, опять же, никогда словесно не церемонился и за дверь выставлял без проблем. Это оставалось только делом самого Сукуны – Мегуми всегда было плевать. Было. В основном он смотрел на всех этих людей равнодушно, изредка – с жалостью, когда становился свидетелем слез; хотя по пальцам одной руки может пересчитать те случаи, когда эти слезы показались ему хоть сколько-то искренними. Мегуми всегда считал, что быть кем-то, кого Сукуна ценит, как хорошего собеседника – это куда важнее. И уж точно он не думал, что когда-нибудь всем этим выставленным за дверь парням-девушкам, имен и лиц которых Сукуна даже не запоминал – станет завидовать. Не думал. Хах. Хотя, если так припомнить, то, вообще-то, последние несколько месяцев Мегуми не заставал в квартире Сукуны никого постороннего – но не то чтобы это хоть что-то значило. Не то чтобы от этого было, сука, легче. Не то чтобы от этого исчезали куда-то мысли, в течение этих самых месяцев становившиеся все более горькими и болезненными – о том, где и с кем Сукуна свои ночи проводит. Блядь. Это неважно. Суть в том, что Мегуми все еще не совсем идиот. Он не собирался повторять ошибки тех, чьи слезы и истерики несколько раз заставал. Он не собирался на что-то большее претендовать. Вот только. Как оказалось. Мегуми стоит настолько ниже всей это вереницы безымянных парней-девушек, что даже на одну ночь претендовать не может – что уж говорить о большем. Настолько ниже, что Сукуна просто посмеялся над ним – а затем легко отмахнулся. Настолько ниже, что Сукуна впервые его выгоняет – и даже без предшествовавшего этому, чтоб его, секса. Да, Мегуми видел себя в зеркале, и большую часть времени ему на собственную внешность абсолютно плевать – но… Конечно, Мегуми понимает, что все еще никак не дотягивает до стандартов Сукуны. Конечно, Мегуми понимает, что тратить время на неопытного глупого девственника – так себе развлечение. Конечно, Мегуми понимает. И те чертовы взгляды, которым он так старался не придавать значения, о которых так старался не думать – чтобы ни на что не надеяться… Получается, все же мерещились, да? Все же проецировал сны на реальность, да? На практике выходит, что Мегуми все-таки идиот. Неописуемый. Потому что, очевидно – конечно же, Сукуна не мог так на него смотреть; только не на него; потому что, очевидно – Мегуми все же на что-то надеялся, как бы ни убеждал себя в обратном. А иначе не ударило бы настолько мощно. Блядь. Как же невероятно глупо было хоть на секунду решить, будто Сукуна может его по-настоящему, хоть немного хотеть. С чего бы, черт возьми? Да хоть одну ебаную объективную причину!.. Нет таких причин. Просто Мегуми – наивный идиот, успевший незаметно для самого себя настроить то ли воздушных, то ли еще каких замков. И все же. Одна ночь. Лишь одна гребаная ночь. Мегуми не заслуживает даже этого? Мегуми не заслуживает даже немного долбаного уважения, раз уж ответ ему – нет? Больно. Какого хуя так больно? Ведь не должно же быть, а! А у Сукуны в ответ – губы тянет оскалом; таким насквозь искусственным, фальшивым оскалом, какого он в адрес Мегуми не посылал уже очень давно. – Почему? – сиплым эхом отзывается Сукуна. – Почему, спрашиваешь, а, Фушигуро? И опять – смех. Рваный, хриплый, в котором веселья – ни тени; зато есть что-то другое, чего Мегуми понять не может. И в ответ на этот смех ему опять хочется ощетиниться; хочется оскалиться; хочется защититься. Уже годами ведь Мегуми не хотелось рядом с Сукуной защищаться – но то, что происходит сейчас… Блядь. Какого хера он сразу не понял, насколько дерьмовой была эта идея? Какого хера не дошло до тех пор, пока не стало слишком поздно – пока по ребрам с разворота ментально не прилетело? Но и уходить тоже поздно – Мегуми несет. Несет на волнах шторма, который разламывает все у него внутри. – Да, спрашиваю, – зло ощетинивается он. – Я не собирался заставлять тебя возиться со мной, как с трепетной девственницей. Я бы сам все подготовил, растянул бы себя. Тебе и нужно было бы просто вставить, выебать меня и свалить. Мог бы представлять себе на моем месте какой-нибудь гребаный идеал своей гребаной красоты. А потом просто забыл бы, что это вообще случалось. Но даже так – это уже слишком для тебя, да? Неужели, мысль о сексе со мной настолько омерзительна? – запоздало Мегуми осознает, что к концу своей речи почти сорвался в рык, в крик. Почти сорвался. Как с края пропасти. И затормаживает за секунду до того, как ухнуть в бездну. Внутренне останавливается так резко, будто врезается в бетонную стену на скорости в сотни миль; ощущение, словно ему по лицу осознанием происходящего прилетает мощно, как хуком – даже голова едва не дергается в сторону. Какого хуя он вообще творит? Что он несет? Какого хера он в чем-то здесь обвиняет Сукуну, что-то ему высказывает? Тот имеет полное право сказать «нет» – имеет полное право Мегуми, блядь, не хотеть, и к чертям его за такие предложения из дома вышвырнуть! А если самому Мегуми от этого больно – то это только его собственные. Ебучие. Проблемы. И если так продолжится, если не заткнет себя прямо сейчас, если прямо сейчас не свалит – кажется, он с высокой вероятностью может скатиться в откровенную мольбу; может начать едва не на коленях просить Сукуну его трахнуть. Пиздец нахрен. Так что прежде, чем выставит себя совсем уж жалким – хотя куда уж сильнее-то, блядь? – Мегуми глубоко вдыхает. И, игнорируя крушения внутри себя, игнорируя приоткрывшийся рот Сукуны, который явно собирается что-то сказать – не хочет Мегуми слышать, что там он может сказать, – сам говорит так ровно, холодно, как только может, на контрасте с предыдущим почти-рыком и обрывая себя же на полуслове: – Ладно. Все. Я понял тебя. После чего Мегуми отрывает взгляд от Сукуны – и делает шаг по направлению к двери. Еще один. Собираясь уже наконец отсюда свалить – как и было ему сказано сделать, черт возьми. Хватит, и так уже занесло ужасающе далеко; настолько масштабно, что почти до физического ощущения выломанных костей. Нужно уйти. Уйти. Уйти. До того, как Мегуми окончательно обрушится. Если уж рушиться – то наедине с самим собой. Только бы не под прицелом этих темных, препарирующих глаз. И Мегуми уже собирается потянуться к дверной ручке… Но затем его гребаный рот вдруг открывается. Но затем из его гребаного рта вдруг опять совершенно неконтролируемо вырывается: – Пойду, найду того, кому не будет мерзко. Блядь. Это точно не то, что Мегуми собирался сказать. Да это и не то, что он даже близко думает, черт возьми! Но смесь обиды и боли подкатывается к глотке плотным, горьким комом – и сама собой вырывается едкими, глупыми. Абсолютно лживыми словами. Потому что, конечно же, не собирается Мегуми никого искать. Потому что никто другой ему не нужен; никого другого он не хочет. Потому что это никогда не было из-за секса – страшное осознание приходит вместе с болью, которую поселил во внутренностях Мегуми отказ Сукуны. Это всегда было из-за Сукуны. Сукуны. Сукуны. Потому что Мегуми хочет Сукуну – и только его. Хочет во стольких гребаных смыслах, что до разрухи же. Но он игнорировал это, концентрируясь только на одном аспекте – на сексе; на том единственном, который казался хоть сколько-то выполнимым; на том единственном, который казался наименее разрушительным. Мегуми уходил в самообман – как в самозащиту. А теперь этот самообман – разлетелся ошметками, чтобы стальным крошевом разрушенных защитных стен впиться остро в глотку. И Мегуми остался беззащитным. Уязвимым. Изнутри покореженным, весь во вмятинах и гематомах. Потому что у Мегуми, как оказалось, нет шансов не только на что-то большее – даже на одну долбаную ночь. Он настолько противен Сукуне, что тот не выдерживает даже мысль о сексе с ним. Об одной. Гребаной. Ночи! А теперь Мегуми из-за своей глупости потеряет вообще все – лишится всего, что у него уже было. А это, оказывается, так много, так невообразимо много. Теперь ведь, как только Мегуми отсюда выйдет – Сукуна на порог его наверняка даже не пустит, верно? Даже заговорить едва ли захочет, не так ли? Не будет перепалок, не будет обмена сарказмом и улыбками, не будет уютных вечеров за фильмами, не будет, не будет, не будет… Так много важного и бесконечно ценного – не будет. Мегуми потеряет все – потому что захотел слишком много. Мегуми разрушил все – потому что попытался получить то, что никогда не было и не будет его. Того, кто никогда не был и не будет его. Сегодня Мегуми пришел сюда, чтобы избавиться от сводящих его с ума снов? Что ж. Теперь он будет за них цепляться. Потому что теперь только сны ему и останутся. И этой мысли достаточно, чтобы почти его прикончить. Почти. Но Мегуми не может показать этого Сукуне – только не ему. Нельзя разрушиться здесь, перед ним – напоминает себе Мегуми. И предыдущие слова вырываются сами – но это неважно, больше неважно. Не то чтобы Сукуне будет не все равно. Не то чтобы эти слова хотя бы по касательной его заденут. Часть Мегуми хочет зайтись диким истеричным хохотом. Какой же идиот, а. Нахрена он вообще это сказал? Впрочем – неважно же. Неважно. И Мегуми наконец все же тянется к дверной ручке. Уже собирается вывалиться наружу переломанной грудой – но с гордо выпрямленной спиной ровно до тех пор, пока дверь за этой спиной не захлопнется. А вот потом. Потом… Но его останавливает преградившая путь сильная рука, упирающаяся в дверной косяк. – Это еще что значит? – слышится где-то над ухом знакомое разъяренное рычание, и Мегуми стискивает челюсть крепче. На секунду он ощущает такую тотальную, всеобъемлющую заебанность, что кажется – рухнет здесь и сейчас. Ему нужно выбраться отсюда. Вырваться. Пока не сломался и не рассыпался. Нужно... Самый простой способ – просто сказать Сукуне правду. Хер знает, почему он Мегуми остановил, почему в голос, до этого глухой и безжизненный – вдруг скользнула вот эта ярость. Хер знает, что в этой гребаной голове творится – но Мегуми и не хочет разбираться. Слишком же. Слишком, блядь. Он не вывозит. И пусть где-то глубоко-глубоко внутри, в ублюдской, уродливой части Мегуми вспыхивает мрачное ликование, вызванное мыслью – значит, Сукуне все-таки не совсем плевать. Значит… Но Мегуми отмахивается. Нихрена это не значит. Сукуна сказал «нет» – это все, что ему нужно знать. …но и признать, что соврал, по какой-то причине Мегуми не может тоже. Ведь и объяснения, а какого черта соврал, у него адекватного не припасено – даже для себя самого. Так что по итогу Мегуми лишь все так же холодно и жестко произносит, продолжая сверлить едва ли видящим взглядом дверь перед собой, преграждаемую знакомой рукой: – Это значит именно то, что я сказал. А теперь – дай пройти. – Чтобы ты отправился искать себе подходящий член? – голос Сукуны срывается в откровенно разъяренный, даже взбешенный рык; краем глаза Мегуми замечает, что его пальцы вжимаются в дверной проем с такой силой, что кажется – сейчас вырвут с корнем. И вот теперь уже сам Мегуми ощущает ответную вспышку ярости, перекрывающую и тотальную заебанность, и то тусклое, едва ощутимое ликование. Стоит повернуть голову – и они тут же сталкиваются взглядами. У Сукуны в глазах – алые блики полыхают кровью и пламенем, темнота чернеет преисподней и пропастью. Там ярость бесится и пляшет – и только где-то в проблесках между огненными бликами мелькает боль. Или последнее Мегуми только видится. Он не в состоянии сейчас разбирать оттенки. Сукуна нависает, Сукуна скалится, Сукуна взрыкивает. Сукуна – концентрат опасности и угрозы. Сукуна – стихия, все на своем пути сносящая. Но Мегуми отказывается уступать. Отказывается позволять стихии снести себя с места. Так что он скалится в ответ, взгляд Сукуны упрямо выдерживая, и рычит ответно: – А вот это уже не твое дело, – но только на контрасте с огненным рыком Сукуны – выходит холодно, обмораживающие. Потому что действительно – не его. Гребаное. Дело. Это перестало быть делом Сукуны, когда он сказал «нет». И теперь он не имеет никакого долбаного права чем-либо Мегуми попрекать. И сейчас уже абсолютно похеру, а какого черта ему вообще вдруг не все равно; а какого черта он тут вдруг начал ядом и яростью плеваться, как только на горизонте замаячили какие-то другие несуществующие, ненужные члены. Мегуми все еще не собирается разбираться в оттенках ебанины, творящейся в этой идиотской голове. У него сил стоять-то едва хватает – хочется обрушиться, проблеваться кровью и кишками от отвращения к самому себе. С чего Мегуми вообще взял, что у него есть шанс? Шанс хоть на что-то – даже на одну долбаную ночь? С каких это пор он стал таким наивным придурком, видящим то, что хочет видеть – если с детства слишком хорошо знает, что любые воображаемые очки любых приукрашающих реальность цветов бьются слишком больно и всегда внутрь? Но – нельзя. Нельзя. Нельзя. Нельзя разрушаться сейчас, – напоминает он себе снова и снова. Сейчас можно только продолжать скалиться в ответ на оскал Сукуны – до тех пор, пока тот наконец его, черт возьми, не отпустит. – И убери руку. Иначе я тебе ее к херам сломаю, – зло выплевывает Мегуми. Ложь. Они оба это знают. Нет, ложь не в том, что Мегуми не смог бы ему руку сломать – хотя в честной схватке, вероятно, Сукуна в ответ без проблем сломал бы ему шею. Ложь, потому что Мегуми никогда так не поступил бы. Никогда в принципе его не ударил бы – не смог бы причинить ему вред по причинам, находящимся на каком-то другом уровне; том уровне, который выше, чем простое может-или-нет, выше даже желания-не-желания. В ответ Сукуна подается так близко, что они почти соприкасаются носами. Неприкрыто взрыкивает Мегуми почти в губы. А в следующую секунду вдруг кажется, что вертикаль и горизонталь меняются местами. Потому что Сукуна действительно убирает руку – но только для того, чтобы обхватить Мегуми за плечи и развернуть его, прижав лопатками к двери. Завести ему руки за спину, удерживая за запястья. Они застывают, тяжело дышащие. Почти соприкасающиеся грудными клетками. Сцепившиеся взглядами на расстоянии меньше, чем выдох. Ну и какого. Гребаного. Хуя? Сукуна выглядит так, будто он – в шаге от сумасшествия; и Мегуми ощущает себя похоже. Смесь ярости и бешенства вскипают и распаляются. Плюются огнем, заставляя пожар с молниеносной скоростью расползтись по его внутренностям. Но сильнее всего бесит даже не то, какую херню творит Сукуна. Не это из ниоткуда взявшееся дерьмо. Сильнее всего бесит, что даже сейчас, разъяренный, скалящийся, едва-едва балансирующий на грани – он все еще не причиняет Мегуми боли. Он обхватил за плечи и развернул предельно осторожно. Его хватка на запястьях – крепкая, но не болезненная; он держит аккуратно, не заламывая руки. Ни следа той едва сдерживаемой силы, с которой Сукуна только что сжимал дверной проем – почти до хруста дерева; а если бы хоть немного не сдерживал – то, вероятно, было бы и не «почти». Мегуми мог бы даже без максимума усилий вырваться, если бы попытался. Он не пытается. И Мегуми прекрасно осознает, что есть часть его – крохотная, ужасная, жалкая часть, которую сам Мегуми ненавидит – и которая хочет, чтобы Сукуна его не пустил. Чтобы Сукуна его удержал. Потому что Мегуми пришел сюда сегодня не для того, чтобы над ним посмеялись и его прогнали. Но – то, что происходит сейчас? Нет. Это Мегуми не нужно. Этого он, черт возьми, не хочет. Не хочет, чтобы Сукуна удерживал его вот так, по каким-то совершенно ублюдским причинам, в которых и копаться желания нет. Но – Мегуми все еще не вырывается. Все еще ощущает себя в безопасности, несмотря ни на что, блядь; где-то глубоко внутри укоренилась уверенность – Сукуна отпустит, если по-настоящему попытаться вырваться. Но Мегуми кажется – стоит перевести все между ними на уровень вот такого, физического противостояния, какого между ними еще никогда не было. И это окончательно что-то разрушит. Если еще есть что, блядь, разрушать; если изначально хоть что-то было. Но стоит Мегуми даже просто всерьез сказать Сукуне отпустить – тот так и поступит; в этом он тоже отчего-то безоговорочно уверен. Вот только Мегуми хочет, чтобы Сукуна отпустил его сам – осознанно. Хочет от самого Сукуны услышать ебучие ответы на ебучие вопросы о том, а какого ж блядского хуя. Так что Мегуми только продолжает гневно в него вглядываться, лишь сильнее злясь из-за того, что даже сейчас все еще ощущает себя в безопасности рядом с этим мудаком. Наконец он шипит холодно и мрачно: – Что ты, по-твоему, сейчас делаешь, – но интонации выходят такие, что вопрос звучит скорее ледяным утверждением. – Не знаю, – в ответном рыке Сукуны с трудом угадываются слова. Подавшись еще ближе, он почти соприкасается с Мегуми лбами; выплевывает яростно, рвано и жестко, обдавая горячим дыханием его губы: – Но не пущу. – Не думаю, что ты в праве пускать или не пускать меня куда-либо, Рёмен. Кто ты мне, нахрен, такой, чтобы указывать? – так же яростно выплевывает Мегуми в ответ, потому что – нет. Нахуй. Сукуна не будет здесь указывать, что он может или не может. Не будет вместо него нихрена решать. Мегуми пришел к нему – к нему, чтоб его! – и Сукуна в ответ прогнал. Этим он снял с себя любую ебаную ответственность и любое ебаное право что-либо сейчас Мегуми говорить. Что это вообще за хуйня? Какая-то особенно уродливая форма собственничества? Сам не трахну – и другим не позволю? Самому похер – но и к другим не пущу? Впрочем, это абсолютно неважно. Неважно и то, что на самом деле Мегуми ни к кому больше идти не собирался – и не соберется; неважно, что никто другой ему не нужен. Суть в том, что Сукуна не будет ему указывать – нет у него гребаного права. Он сам от этого права отказался. …даже если как раз Мегуми хотел бы такое право ему вручить. Они друг другу – никто. …даже если как раз Мегуми отчаянно хотелось бы быть кем-то. Черт. Последние мысли злят только сильнее. Сукуна же в ответ на его слова моментально застывает, сталью обрастает. На какую-то долю мгновения вся его ярость куда-то моментально уходит, сменяясь странной разбитостью, уязвимостью, скользнувшей в разломы темноты его глаз; Мегуми тоже застывает, совершенно этой реакцией пораженный… Но уже в следующую секунду Сукуна приходит в себя – и вновь подается вперед, полыхающий яростью еще сильнее прежнего. И Мегуми думает – померещилось. Блядь. Просто померещилось. Потому что рык Сукуны сбивается во что-то совсем животное и неуправляемое, когда он в губы Мегуми выдыхает, жаром обдавая: – Я не позволю тебе раскидываться своей девственностью так, будто… – Будто что? – прерывает Мегуми это злое, едва различимое рычание Сукуны, ощущая, как внутри что-то обрушивается от догадки; как удавкой сдавливает горло, не давая дышать. Следующие слова вырываются из горла хрипло и надломлено, смесью злости и обиды: – Будто я шлюха? Сукуна дергается так, словно Мегуми его ударил. В глазах его, среди оттенков ярости, крови и боли – что-то притихает, смягчается. И отвечает он тоже тише – рык смягчается до низкого хрипа: – Я не это хотел сказать, – и Мегуми ощущает, как хватка Сукуны на запястьях становится чуть слабее; как его большой палец проходится по костяшке, так осторожно, что касание отчаянно похожее на ласковое – Мегуми ненавидит себя за то, что это движение вырывает из него выдох. – Я хотел сказать, что ты не можешь разбрасываться своей девственностью так, будто это что-то неважное, будто в ней нет никакой ценности. Ты заслуживаешь намного, несоизмеримо большего, чем просто какой-то мудак, с которым вы потрахаетесь. Горький, болезненный смешок вырывается из Мегуми раньше, чем он это осознает, обрывая Сукуну на полуслове. Ведь смешно же, а. Охуеть, какая смешная ирония. – Большего, говоришь? – выдавливает из себя Мегуми, когда смех его гаснет так же быстро, как загорелся – и ощущает, как губы тянет изломом улыбки. – А знаешь, чем является то большее, которого хотел я сам? – секунду-другую он выдерживает дохрена театральную паузу, во время которой физически ощущает, как стекает с губ подобие улыбки. Как внутри все сжимается, скручивается – страшно, больно и разрушительно. А затем Мегуми выплевывает резким, колючим голосом, не давая себе отступить: – Ты. Я хотел тебя. Но ты втоптал эту твою «ценность» в грязь. И теперь говоришь, что я не могу сделать то же самое? – и Мегуми игнорирует то, как от его слов Сукуна опять дергается, как от удара; как в его глазах что-то мощнее болью смазывается – напоследок лишь припечатывая: – Да пошел ты к черту. И Мегуми ненавидит себя лишь сильнее за то, что в этих последних словах, где должна была звучать сплошь ярость – куда отчетливее пробивается уязвимость. И вот теперь он действительно собирается начать из хватки Сукуны вырываться, потому что – хватит. К черту. Заебало же, сука. Мегуми не вывозит. Мегуми не… Но Сукуна вдруг отпускает его сам. От неожиданности Мегуми даже замирает на секунду-другую – а Сукуна тем временем уже обхватывает его одной рукой за талию. Притягивает к себе так бережно, что до страшного похоже на нежность. И подается вперед, упираясь лбом Мегуми в плечо каким-то совсем безнадежным, отчаянным жестом. В Сукуне вдруг, кажется – ни следа ярости, которой он еще секунду назад полыхал. Только что-то убитое. Уязвимо-оголенное и искрящее, как высоковольтные провода. И этого факта достаточно, чтобы собственная ярость Мегуми притупилась, притихла. Он даже дышать перестает; за ребрами что-то щемит и плавится – там вдруг ощутимо царапается беспокойство за Сукуну, перекрывающее все остальное, жгучее и яркое. Беспокойство, которое мешается с чем-то, чему Мегуми не готов сейчас находить определение. Какого?.. – Чего ты хочешь от меня, Мегуми? – приглушенно и будто безнадежно сипит Сукуна ему куда-то в ключицу – и он так редко называет Мегуми по имени вместо фамилии, что уже одно только это окончательно с любых ориентиров сшибает. – Хочешь, чтобы я побыл твоим персональным дилдо на одну ночь, о которой мы больше никогда не будем говорить? Мегуми хмурится. Вот это «персональное дилдо» болезненно, неприятно оседает на изнанке – он уже открывает рот, чтобы оспорить; это ведь так далеко от того, чего Мегуми на самом деле хотел бы. Но слова застревают в горле, когда рука Сукуны притягивает его еще чуть ближе; когда сжимает чуть судорожнее – но все еще предельно бережно. Когда Сукуна продолжает говорить теперь совсем уж севшим, неприкрыто разбитым голосом: – Ладно. Я попытаюсь, – Мегуми слышит, как он с силой сглатывает, прежде чем продолжить: – Но мы сделаем это на моих условиях. Никаких сам-себя-растяну или вставил-выебал-и-свалил. Если ты хочешь одну ночь, Мегуми, то это – наша ночь. И ты на эту ночь – мой. А я, хочешь ты или нет – твой. И я собираюсь за эту ночь от удовольствия тебя с ума свести. Собираюсь сделать так, чтобы ты о других и думать забыл. Это – мои условия. Только так, Мегуми, если ты все еще этого хочешь. Мегуми не сразу удается напомнить себе, что нужно дышать. Не сразу удается вспомнить, а как, собственно, дышать. Когда же удается… Дыхание сбивается. Стопорится. Вместе с сердечным ритмом уносится в какой-то безумный темп. Последние слова Сукуны – перехватывают поперек грудной клетки и стягивают. Но не мерзко и удушающе – трепетно. Неверяще. Предвкушающе. Он сейчас действительно услышал то, что услышал – и действительно правильно понял?.. Вот только Мегуми все равно хмурится. Вот только в голове все равно бьется «персональный дилдо», не давая до конца остальные слова осознать – или хотя бы попытаться. Вот только… – Я не хочу, чтобы ты заставлял себя, – в результате лишь шепчет Мегуми, когда беспокойство и что-то тяжелое, давящее, перекрывает собой теплое и щемящее. О. Ладно. Лишь после того, как слова вырываются из собственного рта – он целиком и полностью осознает, что именно сказал. Это объяснило бы все то, что Мегуми сейчас услышал. Он пытается сглотнуть горечь и разочарование, потому что – нет, так ему не нужно. Ему не нужно, чтобы Сукуна делал одолжение, чтобы пересиливал себя, чтобы переступал через себя, чтобы… Тогда лучше и правда будет уйти. Тогда лучше и правда будет разрушиться. И опять из Сукуны вырывается этот рваный, неестественный смех, оседающий на коже Мегуми и заставляющий его напрячься. Вот только теперь он этот смех узнает. Узнает те оттенки в нем, которые не мог распознать до этого. Сам Мегуми чуть раньше смеялся очень похоже – когда Сукуна выдал эту херь про «заслуживаешь большего». Так выходит, что непонятными оттенками недавнего смеха Сукуны были всего лишь горечь и боль. Всего лишь. Хах. – Не хочешь, чтобы я заставлял себя? Заниматься сексом с тобой? Черт возьми, Мегуми, – фыркает Сукуна невесело и теперь уже ощутимо болезненно, все еще утыкаясь лбом Мегуми в плечо – а затем начинает отстраняться. – Проблема не в том, что я не хочу тебя, – и наконец заглядывает Мегуми в глаза. – Проблема в том, как сильно я тебя хочу. И взгляд Сукуны – полыхающий, ревущий. Но больше не яростью. Той самой жаждой, которая Мегуми иногда в последние месяцы мерещилась на дне его мрачных глаз – которая сейчас настолько яркая и мощная, что мерещиться просто не может. И Мегуми теряется в оттенках крови и оттенках черноты. И Мегуми падает в преисподнюю, ожидая, что переломает себе кости, и даже почти это предвкушая – логичный был бы исход всего, сейчас происходящего. Но сильные руки подхватывают. Одна притягивает к себе за талию еще ближе – не до боли, но теперь уже откровенно собственническим жестом. Вторая опускается Мегуми на скулу, оглаживает болезненно нежно, с чем-то, напоминающим благоговение. И Сукуна подается вперед так близко, что их носы соприкасаются – что почти соприкасаются губы. И он шепчет – бархатистым и отчаянным, но сильным, низким голосом, жар которого оседает на коже Мегуми; шепчет так, что пробирает до самых позвонков. – Да я последние несколько месяцев с ума по тебе схожу. Все говорю себе, что не должен. Что я какой-то больной ублюдок. Я же знаю тебя с тринадцати лет. С тех пор, как ты был дерзким и упрямым – но еще хрупким, неоперенным воробушком. Я наблюдал за тем, как вы с моим младшим братцем творили лютую ебанину. Я обрабатывал тебе ссадины после твоих драк. Я наблюдал за тем, как ты рос, прямо здесь, у меня на глазах – споря со мной, противостоя мне, бросая мне вызов снова и снова. А потом ты вдруг вырос. На секунду Сукуна замолкает. Он шумно, глубоко вдыхает; кадык дергается; желваки отчетливо ходят под кожей. Взгляд еще сильнее наливается силой, наливается голодом – каким-то отчаянным и неумолимым, отдающим неприкрытой опасностью. И впервые Мегуми по-настоящему ощущает себя под прицелом этой опасности. Он дышит через раз – но ему не страшно. То огненное и жаркое, что перекатывается у него под кожей – это совсем не страх. Мегуми не может перестать завороженно смотреть. Мегуми не может перестать завороженно слушать, когда Сукуна вновь заговаривает голосом еще более низким. – Я вроде бы наблюдал, наблюдал, наблюдал. Видел, как ты вытягивался, как обрастал сталью, как становился сильнее. И все равно это стало, как удар под дых. Вот ты мальчик – а вот ты уже мужчина. Вот ты воробушек – а вот ты оскаленный волк, который воробушком, оказывается, никогда и не был. Просто волчонком, который, даже еще нетвердо стоя на лапах – все равно пытался рычать. Вот я просто с нежностью и беспокойством наблюдаю за тем, как ты какую-то дичь творишь – а вот мне башню от тебя сносит. Вот ты всего лишь симпатичный ребенок, которого мне хочется трепать по волосам, дразнить и оберегать – а вот ты охеренно красивый мужчина, которого мне просто хочется. До помешательства. Потому что ты такой, Мегуми… Из горла Сукуны вырывается шумный, сиплый выдох, от которого что-то внутри приятно вздрагивает. Его взгляд становится интенсивнее. Жарче. Забирается Мегуми под кожу. Впаивается в кости. Мегуми боится пошевелиться. Боится момент разбить. – Бля. Ты такой, что по тебе невозможно не сходить с ума. Ты умный, дерзкий, сильный. Ты – сталь и пламя. Ты выковал себя сам – и выковал что-то абсолютно охерительное. И я схожу. По тебе. С ума. И я даже могу назвать точку, когда меня снесло. Несколько месяцев назад. Ты был у меня дома. Вышел из душа в одних только шортах. И меня накрыло к хуям. Сукуна выдыхает низкий невеселый смешок – и в нем каким-то совершенно невозможным образом обреченность мешается с жаждой. – До этого я, наверное, какое-то время игнорировал. Избегал. Делал вид, что передо мной все еще – невинный мальчик с упрямым, взрослым взглядом и неуклюжими, слишком длинными конечностями. Худощавый и немного нескладный. Вызывавший во мне, грязном и уродливом, только чистые и светлые чувства, даже когда бесил. А потом я посмотрел на тебя – в висящих на бедренных косточках шортах. С каплями воды, срывающимися с темных волос. С кубиками пресса, по которым хотелось провести языком. С острыми ключицами, в ямочки которых хотелось зарыться носом. С сильной, жилистой шеей, в которую хотелось вгрызться зубами и клеймить. С этими твоими невозможными глазами, в которых хочется пропасть. Даже меня самого испугала мощь той жажды, с которой мне захотелось на тебя наброситься – никогда и ни с кем так не было. И меня повело, Мегуми. А в голове Мегуми вдруг сам собой вспыхивает нужный эпизод. О. О. Да, он помнит. Обычно Мегуми в принципе не позволял себе такого – принимать душ в доме Сукуны, но в тот день было жарко, а он пришел после тренировки, и футболка оказалась слишком грязной, чтобы надевать ее после душа, и… Тогда-то Мегуми и поймал на себе впервые тот самый взгляд Сукуны – тогда-то едва ли не впервые за все время их знакомства Сукуна первым глаза отвел, когда они взглядами сцепились. Что ж, это справедливо, – мелькает немного отстраненное в голове Мегуми. Учитывая, сколько раз ему самому приходилось становиться свидетелем Сукуны, бездумно щеголяющего по квартире с голым торсом после душа – пусть даже лишь с началом снов это стало действовать на Мегуми… определенным образом. Ну, или только тогда Мегуми осознал, что это на него действует. На секунду он задумывается о том, что сделал бы, если бы Сукуна в тот день не сдержался; сейчас Мегуми не в состоянии сконцентрироваться достаточно, чтобы вспомнить, были уже сны к тому времени или нет – но он уверен, что даже если нет. Все равно абсолютно ничего не имел бы против. В конце концов, то, что у него к Сукуне, началось не по щелчку пальцев, вместе с первым сном – просто тогда он начал осознавать; а так осознал бы всего лишь чуть раньше – и, хм, продуктивнее. Хотя суть все равно не в этом. Суть в том, что Сукуна, несмотря ни на что, ничего не сделал. И это только подтверждает, что доверие Мегуми к нему не беспочвенное. Но затем в голове вдруг мелькает догадка – а не начались ли сны как раз из-за того, первого взгляда Сукуны, который заставил разгореться в Мегуми то, что до этого только тлело и позволяло себя игнорировать?.. Ох. Сейчас Мегуми не в состоянии эту мысль обработать. Потому что Сукуна тем временем придвигается еще ближе; и его рука притягивает так тесно, что они соприкасаются грудными клетками; и из Мегуми вырывается непроизвольный шумный выдох. И голод во взгляде Сукуны становится совсем откровенным, яростным; опасность начинает граничить с угрозой. Мегуми чувствует себя так, будто он в секунде от того, чтобы быть сожранным; будто прямо сейчас, в эти самые секунды Сукуна тоже едва сдерживается, чтобы не наброситься. Но дело все в том, что Мегуми совершенно не против. Но дело все в том, что голод в глазах напротив – резонирует в нем с собственным голодом. Но дело все в том, что Мегуми ведь и сам последние месяцы наброситься, черт возьми, жаждет. Он не думает; не анализирует; не пытается осознать, насколько реально то, что сейчас происходит – насколько это в принципе возможно. Он просто разрешает себе увязнуть в моменте. Он. Просто. Ощущает. И когда Сукуна плотоядно облизывается и сглатывает судорожно, так, будто у него в глотке пески – Мегуми вместо того, чтобы попытаться вывернуться и отшатнуться, как, наверное, сделал бы, будто он хоть сколько-то адекватным и здравомыслящим. Тянется рукой вверх. И прижимается ладонью к его дернувшемуся кадыку, мягко обхватывая за шею. Хрипло выдохнув – Сукуна подается чуть ближе, навстречу руке. И Мегуми ощущает частое, сильное биение его пульса пальцами, когда Сукуна продолжает совсем уж охрипшим голосом: – Бля. Как же меня повело. Тогда я с таким трудом заставил себя оторвать от тебя взгляд и уйти. Я будто какое-то время игнорировал стену рядом с собой, которая росла, росла и росла, пока в конце концов не превратилась в бетонную глыбу, в которую я вмазался на полной скорости и переломал себе к хуям все кости в крошево. И там, где было светлое и чистое – появилось грязное. Темное. Жаждущее. И с тех пор я не могу перестать о тебе думать, Мегуми. Мне приходится внутренне себя на стальную цепь садить каждый раз, когда вижу тебя, когда к тебе поводком тянет. Не хочешь, чтобы я заставлял себя? И Сукуна опять смеется – надломленным, сиплым, уязвимым смехом. Так, будто никогда не слышал шутки лучше – и никогда не слышал шутки хуже, и на самом деле нихуя ему не смешно. И вторая его рука поднимается к лицу Мегуми, прижимается раскрытой ладонью к его скуле. Взгляд впервые соскальзывает с глаз – прикипает к губам, пока большой палец с легким нажимом проходится по нижней. От этого касания жар кусает позвонки, и Мегуми не сразу осознает, что его губы бессознательно чуть распахиваются. Но вот взгляд Сукуны темнеет еще сильнее – беспросветно черная преисподняя. Но вот из него вырывается очередной шумный выдох – в этот раз отчетливо дрожащий, и ему явно стоит усилий убрать палец от губ Мегуми и оторвать от них взгляд, вновь поднимая его. И когда они опять смотрят друг другу в глаза – Мегуми немного задыхается от мощи и жажды в радужках Сукуны. Всегда бы так задыхаться. Вот только сознание против воли обо что-то царапается, игнорируя приказ не думать, лишь ощущать. Что-то не сходится. Не срастается. Внутренний голос отзывается тихим, приглушенным эхом. Если Сукуна и правда тебя хочет… …то почему же он отказал? Но Мегуми тормозит – нет. Стоп. Сукуна еще явно не закончил. И Мегуми приказывает себе слушать дальше – все еще завороженно, все еще и не думая перебивать. – Черт возьми, Мегуми, – и в низкий, рычащий, твердый голос Сукуны тоже пробирается легкая дрожь. – Да я хочу тебя так, что города разрушал бы просто ради возможности к тебе хоть раз прикоснуться. Но проблема в том… И Сукуна резко сам себя обрывает. Его челюсти крепко стискиваются. Его губы сжимаются в тонкую, плотную линию. В этот момент что-то вдруг меняется; сама атмосфера между ними – меняется. Большой палец Сукуны оглаживает скулу так нежно, что внутри Мегуми все сжимается – но затем ладонь исчезает с лица. Хватка на пояснице Мегуми чуть ослабляется. Сам Сукуна немного отстраняется, возвращая небольшое расстояние между их телами – Мегуми едва удерживается от того, чтобы потянуться следом. И в глазах, в выражении лица Сукуны тоже что-то меняется. Что-то становится жестче. Тверже. Голод и жажда никуда не уходят – но теперь они становятся будто более осознанны. Более контролируемы. Опасность выходит на передний план. Угроза наливается остротой – как затачиваемый клинок. Страха все еще нет – но Мегуми настораживается, усилием воли заставляя свое сознание проясниться, сосредоточиться. Приготовиться к возможному ментальному удару – первый такой Мегуми сегодня уже чуть не добил. Он не уверен, выдержит ли второй. Голос Сукуны звучит резче и четче, рубит мощнее, когда он произносит: – Проблема в том, что это желание – оно не только физическое. А иначе я сегодня без сомнений на твое предложение согласился бы. За последние месяцы, с того дня, когда увидел тебя выходящим из душа – эта жажда, с которой мне хотелось на тебя наброситься, становилась только сильнее. Но я хочу тебя всего, Мегуми – всего. Дерзкого, умного, охеренного. Я хочу, чтобы ты весь был мой. Без остатка. И когда ты говоришь, что тебе нужна просто одна ночь. Что я – просто подходящий член, чтобы лишить тебя девственности… На секунду Сукуна замолкает, прикрывает глаза, пока под кожей его ходят желваки; и в выражении лица проскальзывает что-то болезненное, надломленное; будто слышать что-то такое в исполнении Мегуми ему и правда было до пиздеца больно – хотя, блядь, это же совсем не то, что Мегуми имел в виду, совсем не… Внутри все равно ответно что-то сжимается – болезненно и виновато. Но Мегуми сжимает зубы крепче, чтобы не начать объясняться – нет. Пока что – нет. Пусть для начала закончит Сукуна. Пусть для начала выговорится до конца. Только тогда Мегуми разрешит себе осознать все, что услышал. И только тогда попытается подобрать слова для ответа – получив наконец полную картину. Потому что, кажется, до этого он видел только крохотную ее часть. Поэтому все, что Мегуми делает – это лишь ласково проходится большим пальцем по горлу, которое его ладонь все еще сжимает. Сукуна чуть поддается на это касание; кадык под пальцем дергается, когда он сглатывает и сипло выдыхает. А затем его глаза вновь распахиваются. И, глядя на Мегуми опасным, черным взглядом, Сукуна жестко и твердо припечатывает: – Мне не будет достаточно одной ночи. Раз попробовав тебя, дотянувшись до тебя – я не уверен, что смогу остановиться. Что мне хватит сил остановиться. Ты должен понимать, на что идешь, связываясь со мной, Мегуми. Если ты дашься мне в руки – я уже не уверен, что смогу тебя отпустить. Я жадный и жаждущий. Мне всегда мало. Я хочу тебя – но хочу во всех смыслах. Хочу так, как никого никогда не хотел – уверен, что и не захочу. И если я однажды сорвусь со своей стальной цепи… Я захочу, чтобы ты был моим. Захочу тебя себе без остатка – и захочу, чтобы ты забрал меня себе. Ты готов к этому, Мегуми? Ох. Ох. И Мегуми отчаянно вглядывается в него. Пытается отыскать признаки лжи, признаки того, что происходящее – просто сон, что развеется пеплом, разлетится иллюзией, стоит только моргнуть… Ведь не может же быть реальностью. Но, кажется – все же реальность. Потому что даже в собственных снах Мегуми на такой расклад никогда не рассчитывал. Да и нет смысла Сукуне о таком лгать; он не из тех, у кого когда-либо были проблемы с тем, чтобы прямым текстом послать – если именно этого хочет. Глаза Сукуны – опасность, угроза. Голос Сукуны – сталь, жесткость и сила. Весь Сукуна, кажется, будто кричит Мегуми, что ему нужно бежать. Бежать в противоположную сторону. Бежать так быстро, как это возможно. И только где-то там, дальше и глубже, в мелких трещинах и разломах, если знать, куда смотреть – можно разглядеть сочащийся страх. Мегуми вдруг понимает: он прекрасно знает, что именно Сукуна делает. Знает, что тот осознанно его пытается от себя отпугнуть. Но одновременно с этим, кажется – сильнее всего боится того, что отпугнуть получится. Одного Сукуна не учел. Все, что он говорил – это все, чего Мегуми когда-либо запрещал себе хотеть. Так что он не бежит. Так что он тянется вперед, сокращает то мизерное расстояние между ними, которое Сукуна оставил, смещает ладонь с горла на заднюю сторону шеи. И прижимается губами к его губам. Сбоящий, стопорящийся мозг, где мысли лихорадочно мечутся – отказывается подыскивать нужные слова. Так что Мегуми действует – у него в принципе с действиями всегда было лучше, чем с разговорами. На пару секунд Сукуна застывает нерушимой, мраморной статуей. Никак не реагирует. Не отталкивает – но и не отзывается. Внутри что-то обрывается. Мегуми начинает думать, что облажался, что не так понял – хотя хер знает, как можно было всю эту речь неправильно понять. Но, очевидно, у Мегуми все-таки получилось; как и получилось облажаться вот настолько. Он уже собирается отстраниться… Но Сукуна наконец приходит в движение. И наконец целует в ответ. Целует, заставляя Мегуми тут же нырнуть в происходящее – на полной скорости и с головой. Получается что-то хаотичное, грязное, жесткое – и абсолютно охеренное. Сукуна целует так, будто ему и впрямь все последние месяцы масштабно сносило крышу – а теперь, получив возможность, он выпить Мегуми до самого дна хочет. Но Мегуми с тем же напором, с той же жаждой. С той же отчаянной, абсолютной потребностью ему отвечает. И у него совершенно нет в этом опыта – так что Мегуми отдает Сукуне контроль, доверяя ему, но и уступать отказывается. Отказывается быть пассивным почти-наблюдателем. Он всегда быстро учился – вот и сейчас подстраивается, повторяет движения Сукуны, которые прошибают особенно глубоко. Прикусывает губы. Обводит языком кромку зубов. Когда из Сукуны вырывается гортанный, рычащий звук, тонущий где-то в глотке Мегуми – что-то внутри отзывается удовлетворенным урчанием. Кажется, он все делает правильно. Горячие ладони Сукуны скользят под футболку. Обжигают. Клеймят. Сам Мегуми одной рукой зарывается ему в оказавшиеся мягкими волосы именно так, как давно хотелось – другую тоже запускает под полы рубашки, с наслаждением прижимая ладонь к твердому торсу. Наконец пробуя его на ощупь. Блядь. Блядь. Блядь. Когда руки Сукуны подхватывают его под бедра – Мегуми тут же с готовностью переплетает ноги на его пояснице, обхватывая теперь уже обеими руками за шею. Они не перестают целоваться, пока Сукуна куда-то его несет – но очень быстро останавливается. Уже опускает. Вжимает в поверхность – и в себя – плотнее. Смутно Мегуми осознает, что, кажется, теперь сидит на столе – но не то чтобы ему не похер. Он не отпускает Сукуну, продолжая оплетать его ногами и руками – так, будто боится, что тот исчезнет. Испарится. Уйдет. А может, и впрямь боится – сейчас Мегуми сложно самого себя понять. В голове – туман, мысли вязкие и тяжелые, и весь его мир сводится к Сукуне. Сукуне. Сукуне. Когда его поцелуи стекают с губ на скулу, на линию челюсти, на шею; когда его легкая щетина трется о кожу – и вызывает желание ощутить это трение в других местах; когда его зубы прикусывают место на изгибе шеи и плеча – изо рта Мегуми вырывается совершенно незнакомый, хриплый, требовательно-нуждающийся звук, и его пальцы комкают рубашку на спине Сукуны, а внутри лишь сильнее распаляется жажда. Хочется больше. Сильнее. Хочется еще. Еще. И еще. А затем… Затем все вдруг заканчивается. Потому что Сукуна вдруг замирает на половине движения, на секунду зарывшись носом куда-то в шею Мегуми и опаляя ее жарким, тяжелым дыханием. После чего, коротко, ласково зализав место своего недавнего укуса, он чуть отстраняется – но не возвращается к губам, не продолжает целовать. Лишь опять утыкается лбом в плечо Мегуми, тяжело, загнанно дыша. – Бля, Мегуми, – хрипит Сукуна сорванно, пока Мегуми оторопело моргает, пытаясь вернуть связь с реальностью и сглотнуть разочарование из-за возникшей паузы. – Если мы так продолжим, я трахну тебя прямо на этом столе. – Хм-м, – глубокомысленно тянет Мегуми, вспоминая, как использовать рот для говорения через него словами. – Если ничего не путаю, то сегодня все началось как раз с того, что чего-то такого я и пытался от тебя добиться. Собственный голос звучит скрипуче и шершаво, заставляя Мегуми поморщиться – но Сукуна в ответ на его слова сипло коротко смеется. И это звучит уже не так горько и болезненно, как раньше – а значит, того стоит. Хоть и от веселого все еще далеко. Наконец оторвавшись от плеча Мегуми, он чуть отстраняется, чтобы они встретились взглядами. И почти затопленные зрачками радужки Сукуны – дикая смесь из голода, нежности и грусти, закованных в кровь и черноту. И Сукуна шепчет, в глаза Мегуми со странным отчаянием вглядываясь: – Ты, кажется, не совсем понял то, что я тебе говорил. Не удержавшись, Мегуми закатывает глаза. – У меня сейчас хоть и работают всего извилины полторы – но их хватает, чтобы понимать человеческую речь, Сукуна, – ворчит он чуть едко, распаленный и все еще несколько раздраженный тем, что они опять разговоры разговаривают, когда могли бы заниматься чем поинтересней. Но Сукуну, кажется, его тон ни капли не задевает. Напротив, у него в глазах что-то смягчается, а уголки губ дергаются – и этого хватает, чтобы Мегуми сделал глубокий вдох и приказал себе быть чуть меньшей сволочью, когда продолжает: – Помнится, ты говорил, что одной ночи тебе мало, что ты хочешь всего меня и дальше в том же духе. Чудно. Я согласен. Мы можем уже продолжить? – произносит он немного комкано, с легким, совершенно несвойственным ему нетерпением, потому что – ну серьезно, какого черта? Самое главное уже понятно – они хотят друг друга. Об остальном можно поговорить потом, а? Мегуми слишком. Слишком, блядь, долго ждал и терпел – и он заслужил продолжить наконец начатое за всю ту разруху, которой Сукуна ему по внутренностям сегодня уже успел въебать. И в любой другой ситуации Мегуми бы согласился, что для начала нужно и правда все проговорить и обсудить… Но блядь! Когда Мегуми тянется к Сукуне, намереваясь продолжить с того места, где они остановились… Сукуна мягко прижимает ладонь к его рту. Пока Мегуми пытается что-то недовольно в эту ладонь проворчать – Сукуна подается вперед; прижимается лбом к его лбу и улыбается так нежно, что больно. – В этом ты такой же бросающий вызов упрямец, как и во всем остальном, да? До этого дня Мегуми даже не подозревал, что голос Сукуны может звучать настолько мягко. Черт. Даже ворчать после такого как-то не хочется. Но улыбка Сукуны почти сразу стекает с его лица. Он убирает руку с губ Мегуми – и вместо обхватывает ладонями его лицо. Вглядывается в глаза Мегуми со смесью отчаяния и надежды, когда шепчет: – Мегуми. Если ты все еще хочешь только одну ночь – скажи сейчас. Чтобы я мог… – …остановиться? – также шепотом заканчивает вместо него Мегуми, ощущая, как что-то внутри в очередной раз за сегодня обрывается – у Сукуны уголки губ горько дергаются. – Не уверен, что уже смогу остановиться. – Ты прямо сейчас остановился, – мягко указывает ему Мегуми на очевидное, но Сукуна лишь качает головой, будто это… другое. Ох, Сукуна. – Скорее, чтобы я был готов, если утром предстоит разрушиться, – в конце концов, сбито шепчет он. Мегуми шумно втягивает носом воздух. Блядь. Ему это не остановить, да? Никак этот этап временно не перешагнуть – не чтобы сбежать, а чтобы разобраться с ним позже? Все, что Мегуми остается – это расплести ноги на пояснице Сукуны, наконец отпуская, и осторожно прижаться ладонью к его грудной клетке, чуть отстраняя от себя. В выражении лица Сукуны мелькает что-то болезненное и горькое – и все же он тут же послушно отступает назад. Но Мегуми не дает ему уйти далеко – сгребает в кулак рубашку, останавливая и качая головой. – Нет. Я не хочу, чтобы ты уходил. Я просто… – Мегуми морщится. Вновь глубоко вдыхает, пытаясь заставить включиться свой вяло работающий мозг. – Сложно связно соображать, когда ты так близко. Вообще невозможно, – замалчивает он. Но без этого не обойдется, верно? Сукуна явно нарывается тут на… разговор, а значит, Мегуми нужно как-то прогнать туман в голове, сформулировать разрозненные слова в мысли, мысли – озвучить полноценными предложениями… Да блядь, Сукуна! Еще один глубокий вдох – и Мегуми, когда в сознании у него немного проясняется, сцепляется взглядом с Сукуной и твердо говорит: – Ладно. Что ты хочешь услышать? Что я хочу не просто секс на одну ночь с тобой? – спрашивает он – и не может удержаться от горького хмыка. – Ну так я никогда не хотел просто секс на одну ночь с тобой. Но не думал, что у меня будет шанс получить что-то большее – так что оставалось только цепляться за то, что казалось хоть немного… выполнимым. Вот только сегодня я узнал, что одна ночь с тобой для меня – уже слишком большой запрос, – не может удержаться он от болезненного, разбитого – и видит, как Сукуна вздрагивает. Как Сукуна дергается вперед с сиплым: – Мегуми… Но рука Мегуми, все так же лежащая на его грудной клетке – останавливает. Сам Мегуми качает головой, твердо припечатывая: – Нет. Я выслушал тебя, не перебивая – теперь твоя очередь. Тем более, что ты сам этого захотел, – у Сукуны крепче сжимаются челюсти – но он послушно останавливается. Замирает. Только глаза всматриваются в Мегуми отчаянно и уязвимо. А Мегуми с силой сглатывает, готовясь препарировать свои внутренности перед тем, кто может одним словом, одним взглядом его прикончить – но… Это Сукуна. Да, иногда он может случайно сделать очень больно, как сегодня – но Мегуми уверен, что осознанно Сукуна никогда так не поступил бы. Не поступил бы, если бы понимал, что каждым своим словом, реакцией, смехом – закладывал между ребер Мегуми динамит и поджигал фитиль; нашел бы другие слова, даже если бы и правда хотел сказать ему «нет» – те, которые не разрушили бы до костей. Мегуми доверяет ему. Если бы не доверял – в принципе ни за что сегодня или когда-либо еще сюда не пришел бы с таким разговором, как бы сильно Сукуну ни хотел. Да и, если уж на то пошло – это справедливо. Честность – за честность. Здесь Мегуми явно задолжал. Поэтому он принимается доставать из-под ребер слова – и отпускать их на свободу: – Ты говоришь, что месяцами меня хотел – и если это правда… – пальцы опять непроизвольно комкают рубашку Сукуны; сознание все еще отказывается до конца принимать то, что это – реальность, но Мегуми все же выдыхает: – То из нас двоих ты не один такой. Ты месяцами мне снился, Сукуна. Снова и снова. Каждую ночь. Сны были высокорейтинговыми, если ты вдруг не понял. Вначале я думал, что отпустит. Что это меня просто запоздало накрыло подростковое дерьмо с половым созреванием и прочей ерундой. В конце концов, до этих… снов я задумывался, не асексуален ли. А тут – ты. Твои руки, губы, глаза. Снова и снова. Раз за разом. Я сходил с ума. Мегуми на секунду прикрывает глаза. Блядь. Это правда – он сходил с ума. Все еще сходит – но тогда… Это было слишком резко. Слишком неожиданно. Слишком дезориентирующе. Слишком. Даже при том, что начиналось все постепенно, шаг за шагом, сон за сном, один брошенный на Сукуну взгляд – за другим, пока сам Мегуми старательно уходил в отрицание. Он действительно привык к мысли о том, что может быть асексуален – и даже принял ее с облегчением. Его наблюдения говорили лишь о том, что секс и помешанность на нем только все усложняют – ну и, блядь, именно так оно и оказалось на практике. Но потом… Чертов Сукуна, которым накрыло и повело. До которого весь мир сузился. И стало очевидно, что асексуален – это точно не о Мегуми. Другие общеизвестные ярлыки, вроде гей или би, кажется, тоже ему не подходят; в конце концов, это только Сукуна. Всегда – Сукуна. Слабые попытки приглядываться к другим людям, ощутить к ним влечение – ни к чему не привели. Впрочем, Мегуми мало волнует, какой там ярлык подошел бы ему лучше – хотя он уже задумывался, что надо бы как-нибудь зарыться в интернет и поискать. Из любопытства. Но это любопытство было не настолько сильным, чтобы действительно начать информацию искать. А затем Мегуми открывает глаза. И тут же с разгона влетает в темные глаза Сукуны, смотрящие внимательно и чуть беспокойно, со смесью нежности и хрупкой, разрушительной надежды. И. Ох. Мегуми вдруг мимолетно задумывается о том, что, возможно, его влечение основано в первую очередь не на физическом притяжении – а на эмоциональной привязанности, на чувствах, на доверии. Физическое же приходит после. Это многое объяснило бы. Ведь желание подпускать к себе кого-либо у него в принципе возникает очень и очень редко, и для этого нужно очень и очень много времени. А сами чувства бывают очень и очень разными: не только романтическими, но платоническими, дружескими, семейными; множество вариаций, которые не могут стать фундаментом для… такого. Но с Сукуной… Чертов Сукуна. А у Мегуми всегда хреново получалось быть, как все. Есть ли название для такого? Наверняка есть. Не может быть, чтобы он такой один – но Мегуми все еще слишком мало волнуют ярлыки. Да и сейчас – точно не время и не место об этом рассуждать. Не в тот момент, когда он проваливается в глаза Сукуны, а в грудной клетке – страшно, но приятно сдавливает. И Мегуми не может удержаться – тянется второй рукой, самыми кончиками пальцев оглаживает линию челюсти Сукуны, с благоговением наблюдая за тем, как тот подставляется под касание. Черт. Даже если Сукуна ему нутро к чертям распотрошит, как бы все это ни было больно, сложно и страшно – Мегуми не может заставить себя ни о чем пожалеть. Не может заставить себя пожалеть о том, что, когда это Сукуна – он совсем, совсем не асексуален. И Мегуми хрипло, чуть завороженно продолжает – а слова одно за другим теперь приходят сами, болезненно искренние, страшные, но нужные: – Если твои слова о том, что ты жаждал на меня наброситься, должны были отпугнуть – то здесь ты просчитался. Вообще-то, как и со всем остальным, что должно было отпугнуть. Потому что я каждый гребаный раз сдерживался, просто на тебя глядя. У меня в голове проносились картинки того, чем мы могли бы заняться вместо разговоров. Иногда сны становились такими, что мне было стыдно смотреть тебе в глаза – но ты был просто… Собой. Бросал какую-то идиотскую реплику, на которую я просто не мог не ответить – и вот все уже возвращалось в привычную колею, и вот мы уже переругиваемся к обоюдному удовольствию, а у меня внутри будто что-то со щелчком возвращается на положенное место. Потому что вот так у меня рядом с тобой – спокойно и уютно даже тогда, когда ты сносишь мне крышу. Прилив нежности затапливает грудную клетку – и у Мегуми уголки губ против воли дергаются; и его очень приятно почти сшибает с места тем, что у Сукуны движение в то же время отзеркаливается. – Когда я сказал сегодня, что доверяю тебе – это именно то, что я имею в виду. Я доверяю тебе, – с абсолютной уверенностью произносит Мегуми. – Я ощущаю себя рядом с тобой в безопасности. Даже сегодня, когда ты за запястья меня держал – то, конечно, бесил и злил просто до невозможности той херней, которую творил. Но в то же время я знал, что ты ничего мне не сделаешь. Что если попытаюсь по-настоящему вырваться – ты отпустишь меня, не попытаешься удержать силой. Я просто знал. Не соврал я и тогда, когда сказал, что хочу потерять девственность с тобой, потому что доверяю – но это была половина правды. А соврал я тебе, Сукуна, когда упомянул, что пойду искать кого-то, кому не омерзительна мысль о сексе со мной. На секунду Мегуми притормаживает. Из-за последних слов Сукуна вдруг чуть мрачнеет – и Мегуми едва не фыркает нежно. Ну, теперь, после всего, что сам Сукуна уже сказал – становится понятнее, почему же он удержал и не позволил уйти после лживых слов о ком-нибудь другом, кого Мегуми найдет. И почему изначально сказал «нет»… тоже понятнее. Вот только что-то внутри все равно испуганно съеживается при мысли о том, чтобы вслух признать вещи, которые Мегуми уже признал перед самим собой. При мысли о том, что для Сукуны это может оказаться слишком. Но… Доверие, верно? И Мегуми, неотрывно глядя Сукуне в глаза – прыгает. Уверенный, что тот обязательно его подхватит. – Не нужен мне никто другой, Сукуна. Мне неприятна мысль о сексе с кем-то, кто не ты. Это ты. Это всегда был ты. И уж тем более я не хочу, чтобы ты был моим гребаным персональным дилдо. Потому что цель на самом деле не в потере девственности – цель в тебе. В том, что я хочу тебя. И не пошел бы я ни к кому больше, выйдя из твоей квартиры. Если не ты – то никто. Идя сюда сегодня, я говорил себе, что если ты согласишься – то после одной ночи меня должно отпустить. Что мне этого хватит. Что если ты скажешь «нет» – это не будет ничего значить. Я просто развернусь и уйду. Но твое «нет» и слова о том, что я должен уйти – разрушили меня к чертям, Сукуна. Из горла Мегуми вырывается болезненный, надломленный звук; у Сукуны в глазах что-то разбивается, он чуть дергается вперед. Рука Мегуми на его грудной клетке немного напрягается – но в этот раз Сукуна сам остается на месте и прерывать не пытается. Мегуми с силой сглатывает. И хрипло продолжает: – Это было так до пиздеца больно, что теперь я больше не могу отрицать – я всегда хотел большего. Всегда. Просто запрещал себе этого хотеть. Ты же такой… Ты горячий, да – но еще ты заботливый за всей своей грубостью и когда дело касается тех, кто действительно тебе важен. Ты хитрый засранец, ты саркастичный, ты можешь быть мудаком – но это никогда не стоит твоей самоцелью. Обычно ты мудак либо с теми, кто этого заслуживает – либо когда пытаешься защититься от чего-либо. Иногда – от самого себя. Ты просто такой… Мегуми не хватает слов. Не хватает дыхания. Он падает в глаза Сукуны, где нежность мешается с опасностью, где голод мешается с заботой, где надежда мешается со страхом; где тысячей разновидностей преисподних, каждую из которых Мегуми готов исследовать вечность – и он упрямо продолжает: – Блядь, ты такой, что я никогда не думал, будто у меня может быть шанс. Запрещал себе надеяться на нереализуемое. Запрещал себе нереализуемое хотеть. Максимум, на что я рассчитывал – одна ночь, потому что для тебя секс-на-одну-ночь всегда оставался чем-то легким. Разве это было бы настолько сложно – внести меня в список тех, чьи имена и лица ты после забываешь? О ком мне все больнее и сложнее было думать? Потому что… Бля, Сукуна. Я знаю, что у меня нет права ревновать, но… Когда осознанием прилетает по макушке, как прикладом – Мегуми резко затормаживает. Моргает. Блядь. Как у него вообще получалось игнорировать что-то настолько очевидное? Из горла против воли вырывается короткий рваный смех – что-то среднее между весельем и горечью. – Черт, Сукуна. А я и правда ревновал. Только сейчас осознал. Отрицал ведь и это. Блядь. Ну кто я вообще после всего этого внушительного списка? Всего лишь лучший друг твоего младшего брата? Синоним к никто? Я просто… – Мегуми сбивается; с силой сглатывает; качает головой и хрипло выдыхает: – Нет. Нет, Сукуна, секс на одну ночь с тобой – это не то, чего я хочу. Но это то, с чем я могу смириться, если это максимум, на который я могу рассчитывать – даже если после я разобьюсь. Последние слова отзываются болью и привкусом пепла – но так ведь и есть. Он смирится, если придется. Разрушится к хуям. И смирится. К тому моменту, когда Мегуми заканчивает говорить, в глотке у него – Сахара, а в легких – вакуум. Глубоко вдохнув, он наполняет их воздухом, не зная, стоит ли ему уже начинать стыдиться всей той херни, которую только что наговорил – никогда в жизни ведь, кажется, столько за раз не говорил... А, впрочем – к черту. Пускай. Все, что Мегуми сказал – правда, вытащенная из-под ребер, долго перед самим собой отрицаемая. И сейчас, когда слова отпущены на свободу. Он разрешает себе дышать. И он смотрит в глаза Сукуны. Отчаянные, лихорадочно блестящие темные глаза, где эмоций столько, что захлебнуться. Пару секунд они удерживают взгляды друг друга – а потом Сукуна резко дергается вперед. В этот раз Мегуми не удерживает его на расстоянии. В этот раз Сукуна – тот, кто целует первым. И в этом их поцелуе все еще – тонны накопленного за месяцы, достигшего пика за сегодня отчаяния. Но он выходит контрастно нежным, бережным в сравнении с жадным, лихорадочным предыдущим. Будто Сукуна пытается что-то доказать. Будто пытается поцелуем излечить хотя бы часть того кровоточащего глубоко внутри Мегуми, что Сукуна же и нанес, сам того не зная. Но парадоксально то, что у него, кажется, это выходит. Понемногу, рана за раной – но выходит. Когда Сукуна отстраняется, разрывая поцелуй – его ладони вновь обхватывают лицо Мегуми, бережно и нежно, и он сипло, но твердо, внушительно говорит: – Никогда не сравнивай себя ни с кем, кто был у меня до тебя. Никогда. Никто из них ничего не стоит. Абсолютно. Ты же – стоишь гораздо больше, чем целого мира. Тебе мир подарить – будет катастрофически мало. Господи, Мегуми. Я же совершенно тебя не заслуживаю. Я даже не думал… – Очевидно, что не думал, – хрипло вклинивается в эту тираду Мегуми. Потому что не в состоянии сейчас слушать о том, что Сукуна его не заслуживает. Не осталось сил разбираться, откуда взялась эта несправедливая, непонятная херня, болезненно царапающая внутренности – и как с ней сражаться. Позже – обязательно. Но все-таки – позже. Мегуми не стальной. Он не может вывезти за раз абсолютно все. И когда Сукуна отзывается смехом – впервые за этот вечер его смех звучит пусть немного разбито, но искренне, по-настоящему; так, что у Мегуми тают вековые льды, которыми, казалось, обмерзли сегодня внутренности навсегда. – Как ты понял, что я пытался тебя отпугнуть? – мягко спрашивает Сукуна, отсмеявшись, и его пальцы, нежно обводящие скулы Мегуми – отвлекают, но тот все же сосредотачивается достаточно, чтобы проворчать: – Я просто тебя знаю, – и тут же ощущает, как что-то в нем против воли напрягается – но лишь в следующую секунду понимает, почему. В голове вдруг вспыхивает страшная догадка. Сознание чуть проясняется, и Мегуми чувствует, как схлопывается тепло, хлынувшее в вены; как заново просачивается во внутренности холод, пытаясь вновь заковать их в вековые льды. Но пальцы Сукуны уже замирают на его скулах, а в глазах его, внимательно в Мегуми вглядывающихся, появляется беспокойство. – Ты же мне не… – пытается Мегуми, но не заканчивает свой вопрос, вылетающий из горла хрипло и ломко – потому что, чуть нахмурившись, Сукуна уже предельно серьезно и твердо отвечает на так и не заданное: – Я не врал тебе. Ни единым словом, Мегуми, – поняв, в каком направлении хлынули мысли Мегуми. То, как с годами они научились иногда понимать друг друга без слов, как Сукуна умеет без слов его понимать – согревает сквозь накативший холод. Пару секунд Мегуми лишь пристально в его глаза смотрит – а затем разрешает себе облегченный выдох. Он не сомневался ни секунды, когда Сукуна говорил – отказывается сомневаться сейчас, когда в голове вспыхнула единственная причина, по которой он соврать мог бы. Но причина все еще глупая. Мегуми ведь сразу понял, что он отпугнуть пытается – но это имело бы смысл лишь в том случае, если сказанное остается правдой. А иначе… Иначе Сукуна просто послал бы – просто потому, что он Сукуна. Нет никакого смысла в том, чтобы выстраивать такую ложь – когда можно все сократить до пары жестких и грубых слов. Но еще, даже если в реальность происходящего, в реальность его слов все еще немного сложно поверить – Мегуми доверяет ему и знает, что Сукуна не был бы с ним настолько, да еще и осознанно жесток. Когда Мегуми расслабляется окончательно – мозолистые, но нежные пальцы на его скулах возобновляют движение, и Сукуна продолжает уже мягче: – Просто думал, что неприукрашенная правда испугает, – озвучивает и подтверждает он догадку Мегуми – и тот в ответ с нежным раздражением фыркает. Чуть дразнит: – Недооцениваешь меня? – Никогда, – улыбается в ответ Сукуна, и в глазах его странная, невозможная смесь нежности, голода и необоснованного восхищения, которое окончательно сбивает с толку – Мегуми не представляет, с чего бы на него можно вот так смотреть. Но это не отменяет того, что под таким взглядом он не просто доверяет, он каждой клеткой тела ощущает, что все сказанное Сукуной ранее – правда. Но это не отменяет того, что под таким взглядом глупое сердце сбоит и в горле пересыхает – и сам Мегуми чувствует себя таким живым и таким желанным, во всех возможных смыслах желанным, от чего он почти физически ощущает, как за спиной растут крылья. Но это не отменяет того, что такой взгляд цепляет что-то внутри – цепляет немного страшно, но приятно и трепетно. Так, что ребра едва не плавит самым восхитительным образом. Так, как никогда и ничего не цепляло. Так, что взгляд Сукуны кажется откровением – будто он очень долго запрещал себе на Мегуми вот так смотреть, а теперь не может остановиться. Или не видит причин останавливаться. Мегуми не видит тоже – и решает дать, пусть теперь уже очевидную, но все же откровенность в ответ, когда сипло произносит: – Меня не могло испугать то, что так отлично во мне резонировало, Сукуна, – потому что каждая фраза Сукуны, каждое слово, интонации – они попадали, куда надо; они бились в такт тому, что испытывал и чувствовал Мегуми – и это гораздо больше, так невообразимо больше, чем он когда-либо рассчитывал получить. Особенно учитывая, что рассчитывал он получить максимум одну гребаную ночь – а после не рассчитывал уже даже на это. А после думал, что потерял теперь вообще все. – Я не знал, – улыбка Сукуны приглушается, и он шепчет эти слова едва не с отчаянием, будто это жизненная необходимость – чтобы Мегуми услышал, понял, осознал. – Я дурак и не знал. – Да. Я тоже. И дурак, и не знал, – не добавляет Мегуми, потому что и так очевидно. Подавшись вперед – он ласково трется носом о нос Сукуны, из-за чего на его губы вновь возвращается нежная улыбка; и хотя за годы знакомства Мегуми уже доставались его редкие, по-настоящему искренние улыбки, с течением времени – чуть чаще и все ценнее. Но то, как Сукуна улыбается сейчас… Мегуми вдруг понимает, что больше не знает, как без этой улыбки жить – как без нее дышать. И все же он заставляет себя внутренне встряхнуться, выйти из завороженного оцепенения, улыбкой вызванного – и продолжает чуть ворчливо, не давая Сукуне вставить слово: – Ну а теперь мы можем уже продолжить, где закончили? Потому что – ну, возможно, они все же наконец разобрались с разговорами, хотя бы на время? Ну, возможно, они готовы наконец перейти к цели того разговора, с которым Мегуми сегодня сюда пришел – и который едва его не разрушил? – Мегуми, – тихо зовет его Сукуна в ответ – и Мегуми настораживается, видя, что его улыбка опять гаснет – и почти проклиная себя за это, – а выражение лица вновь становится серьезным. – Давай сделаем все правильно. Начнем со свиданий и… – Зачем? – хмуро перебивает его Мегуми. – Я хочу тебя. Хочу уже очень давно. Хочу здесь и сейчас. И ты тоже меня хочешь… Ведь хочешь же? – все же переспрашивает Мегуми, вновь ощутив иррациональный укол страха – и Сукуна мягко, но уверенно отвечает: – Как никого и никогда не хотел. Прогоняя остатки своего глупого страха с шумным выдохом – Мегуми твердо продолжает: – Тогда я не понимаю. Неужели, так сильно нужно делать все правильно? Или ты так хочешь, чтобы я все же сошел к чертям с ума из-за своих снов? – ворчливо добавляет он – и Сукуна опять мягко смеется, коротко целует – просто касание губ к губам, нежное и трепетное, от которого не должно так крыть после их сумасшедшего первого поцелуя… И все же – кроет. Иначе – но не менее сильно. Когда Сукуна отстраняется от него и просто вглядывается, ничего не говоря – Мегуми ждет. И ждет. Что-то подсказывает ему – за этими разговорами о свидании что-то скрыто. Что-то важное. Нужно просто подождать. На самом деле, Мегуми пиздецки устал ждать, после всех этих месяцев, после разрушительного сегодня – но… Это Сукуна. Ради него Мегуми, если нужно – нутро себе сожжет, и небо сожжет тоже, но будет ждать столько, сколько понадобится. И в конце концов Сукуна наконец тихо спрашивает: – Ты не пожалеешь? …и Мегуми наконец понимает. Оу. Так вот, в чем дело. Сукуна просто хочет дать ему путь отхода на случай, если Мегуми передумает. Если вдруг решит, будто что-то большее, чем одна ночь с Сукуной – это для него слишком. Слишком – связывать себя с Сукуной чем-то серьезным. Слишком – в принципе с Сукуной связываться. Вот же придурок, а, – думает со смесью раздражения и нежности Мегуми. Он мог бы озвучить тонну беззлобно-саркастичных ответов на это – но выбирает более нужный и правильный, но сложный вариант. Потому что нужное и правильное зачастую сложным и бывает. Так что Мегуми твердо, уверенно произносит, удерживая взгляд Сукуны: – Сукуна. Если ты прогонишь меня… после, – горло болезненно сжимается, заставляя Мегуми запнуться – но он сглатывает боль, заставляя себя сконцентрироваться и собраться. – То я, вероятно, возненавижу и себя, и тебя… хотя второе вряд ли, на самом деле, – добавляет Мегуми с неконтролируемо скользнувшей в голос горечью. Потому что в принципе не может себе представить такую ситуацию, в которой возненавидел бы Сукуну; разрушился бы, рассыпался бы, возненавидел бы себя за глупость – но ненависть к нему? Даже сегодня он ни единой секунды Сукуну не ненавидел, как бы сильно на него ни злился. Просто – нет. Глубоко вдохнув, Мегуми усилием воли возвращает себе контроль – и вновь твердо, уверено припечатывает: – Но даже тогда я не пожалею, – в этом у него нет абсолютно никаких сомнений. Пару секунд он внимательно вглядывается в Сукуну, убеждаясь, что до него дошли эти слова – и все в них вложенное; замечая, как его глаза светлеют, как оттенки страха в них медленно вытесняются всем остальным; вытесняются нежностью, голодом, жаждой. – Не представляешь, как сильно я ненавидел себя сегодня, когда отказывал тебе и просил уйти. Я мудак и не понимал, что делаю тебе больно, Мегуми. Я думал… – хрипит Сукуна сдавленно и чуть разбито – и Мегуми мягко его обрывает: – Я знаю. – Больше я не попрошу, – добавляет Сукуна тверже, со сталью, скользнувшей в голос; как обещание; как клятва. – Не прогоню. Только если ты сам захочешь от меня уйти. – Не дождешься, чтобы я захотел, – уверенно шепчет Мегуми в ответ, ощущая, как внутри что-то больно и приятно сжимается. И он уверен, что оба подразумевают совсем не буквальное «уйти». Секунду-другую они всматриваются друг в друга внимательно и чуточку отчаянно. А затем Мегуми дергает и уголком губ и – не может удержаться – все-таки произносит чуть едко: – А теперь трахни меня наконец, хватит уже мучи… Закончить предложение ему не позволяет Сукуна, который со смехом подается вперед и целует – и Мегуми тоже смеется ему в губы. Ну наконец-то, черт возьми. И очень быстро происходящее заново набирает обороты, разгорается – что-то внутри разгорается следом; и вскоре поцелуи вновь жаркой цепочкой спускаются на шею Мегуми, вырывая из него шумный выдох; и вот Сукуна прикусывает место на линии челюсти, за ухом, забирается своими горячими ладонями под футболку, пока Мегуми зарывается ему пальцами в волосы и царапает короткими ногтями загривок, а лодыжки крепко сцепляет на пояснице Сукуны. Пытаясь собрать растекающиеся мысли во что-то связное, Мегуми уже хочет заговорить о том, чтобы переместиться в спальню – нет, в целом, он ничего не имеет и против стола. Вот только в первый раз, пожалуй, все же хотелось бы что-то более… обыденное. Но Сукуна вдруг вновь притормаживает. Вдруг чуть подается назад. Блядь. Разочарование Мегуми едва не вырывается рычанием. Ну что опять?! Идея со спальней уже не кажется ему такой уж хорошей – да пока они до нее дойдут, может выясниться, что трахаться уже и не собираются. Стол – отличная идея. Охеренная просто. Но Сукуна все же не совсем отступает – он вновь наклоняется вперед, целует Мегуми в шею контрастно мягко и ласково в сравнении с тем, что было секунды назад… После чего – совсем немного отстраняется. Взгляд его остается прикован к шее Мегуми, по которой он теперь странно бережно скользит пальцами – и Сукуна произносит сиплым голосом, дыша тяжелее нужного: – Только заметил, что у тебя кожа от моей щетины краснеет. Прости. Мегуми удивленно, немного дезориентировано моргает. Серьезно, блядь? То есть, как укусами шею Мегуми покрывать – так без проблем, а как легкое раздражение от щетины – так вот и проблема? И это при том, что сам Мегуми ни в чем из этого гребаной проблемы не видит. – И что, если я скажу тебе побриться – прямо сейчас пойдешь? – едко интересуется он, но Сукуна просто с готовностью кивает и, встретившись с Мегуми взглядом, абсолютно серьезно заявляет: – Пойду. Это… Блядь. Раздражение уже знакомо мешается с нежностью в грудной клетке, и Мегуми не знает, чего ему хочется больше – вновь поцеловать Сукуну или огреть его чем-нибудь; не то чтобы он планировал второе воплощать в жизнь, конечно – но это не мешает ему все же чуточку хотеть. – Сукуна. То, что я девственник – не значит, что со мной теперь нужно обращаться, как с хрустальным, – медленно объясняет Мегуми, выдерживая такие интонации, будто в умственных способностях Сукуны засомневался – а затем сам подается вперед; скользит носом по линии челюсти; прикусывает мочку уха и выдыхает ему в шею низко, жарко: – И я не против ощутить твою щетину другими частями тела. Внутренней стороной бедер, например. Сукуна шумно выдыхает; его руки вдруг оказываются на бедрах Мегуми и приятно-крепко сжимают. – Это пожелание? – хрипло спрашивает Сукуна, и Мегуми хмыкает, отстраняясь. – Определенно, – после чего он вскидывает бровь и чуть дразняще добавляет: – И я отомщу тебе, когда не побреюсь в следующий раз. Несмотря на показательно легкий тон – что-то внутри тревожно съеживается. Следующий раз. Как обещание. Как… По лицу Сукуны медленно расползается по-акульи довольная, восторженная улыбка, когда он сипло выдыхает ответное: – Буду с нетерпением ждать. Как. Обещание. Мегуми выдыхает. И тут же вновь подается вперед, утягивая Сукуну в жадный поцелуй и вжимаясь в него так тесно, как это возможно. А потом Сукуна опять подхватывает его под бедра и наконец – наконец – несет в спальню. А потом все происходящее превращается в смесь из яростной жажды их первого поцелуя и томительной нежности второго. А потом Сукуна опускает его на кровать, поцелуй прерывая. Нависает над ним – опасный, хищный; такой, что взгляда от него оторвать – невозможно; такой, что у Мегуми сердце бьется в кадык, а под кожей разливается жар. Такой, что… …что Мегуми вдруг отчетливо осознает: это – его первый раз. Не то чтобы он не осознавал до этого – просто по-настоящему не задумывался. Происходящее должно было стать чем-то, что продлится всего одну ночь; чем-то, что только Мегуми будет хранить в памяти и беречь – а вот Сукуна легко выбросит из головы уже на следующий день. А значит, было не так уж и важно, насколько Мегуми облажается. Вот только теперь это – не на одну ночь. Теперь это что-то, обещающее продолжить существовать и дышать после; что-то большее, что-то пугающее – и заставляющее этого жаждать и предвкушать. И вот сейчас Мегуми становится от перспективы облажаться страшно. Страшно, что он испортит этим то, чего так сильно желает – но что все еще кажется слишком шатким и неуверенным; слишком близким к разрушению. Ощущается так, будто всего один неверный выдох – и останется хвататься за разлетающийся пепел. Сукуна же… Вот он какой, Сукуна. Жесткие, перекатывающиеся мышцы. Нити татуировок на смуглой коже. Острые ключицы, выглядывающие из-за ворота рубашки. Кровь и преисподние в глазах. Красивый такой, что дышать сложно. Какая же сволочь, а. Вот только и там, за внешней красотой… Скрытая за грубостью забота, сухой сарказм, опасные улыбки, бережность в мозолистых руках, которые, как на первый взгляд кажется, созданы лишь причинять боль – но на деле все совсем не так. И у него было столько парней-девушек – не сосчитать. А Мегуми… Что может ему предложить Мегуми? Сердце, до этого сладко и счастливо колотившееся в ребра – принимается биться загнанно, почти панически. За эти глупые мысли, за невовремя скакнувшие на первый план сомнения – Мегуми хочется себя ударить. Но поделать с этим он ничего не может. Не может просто выключить сейчас, когда оно принимается нарастать и набирать обороты, забиваясь легкой тошнотой под кадык. Черт. Кажется, Сукуна изменения в Мегуми замечает. Потому что его взгляд, до этого залитый голодом и нежностью; где возбуждение и жажда затопили радужку чернотой зрачка – вдруг немного проясняется. Вдруг в оттенках его темноты и крови появляется беспокойство. – Все в порядке? – спрашивает Сукуна сипло и мягко, и костяшки его пальцев нежно соскальзывают на скулы Мегуми – а тот неконтролируемо подставляется под это касание. Он мог бы сделать вид, что да, что в порядке. Мог бы попытаться замять момент. Мог бы. И обычно именно так и поступил бы – просто затолкал бы все глупое, бессмысленное и паническое далеко вглубь себя; туда, где получится успешно игнорировать, делая вид, что этого не существует. Но сейчас на отрицание и игнорирование собственных эмоций Мегуми попросту не хватает. Не сейчас, когда они рвутся наружу, едва не ломая ребра. Не сейчас. Да и Сукуна едва ли в его ложь, в его фальшивое «в порядке» поверит. Да и сам Мегуми… Ему не хочется врать. Ему хочется убедиться – ему убедиться нужно прежде, чем идти дальше; он ведь так сильно жаждет дальше пойти. В чем именно хочет убедиться, Мегуми до конца не уверен – просто внутри что-то сжимается неприятно и затравленно, а сомнениям за ребрами становится тесно; там и так слишком много, много, много всего. А еще – Мегуми доверяет Сукуне. И значит… – Ты же помнишь, что это мой первый раз, так что слишком многого не жди, – сипло шепчет он прежде, чем успевает себя остановить; судорожно облизывает пересохшие губы – и продолжает, цепляясь взглядом за взгляд Сукуны, чтобы не разбиться. – И не слишком удивляйся, если разочаруешься. Мегуми пытается звучать легкомысленно, так, будто просто констатирует очевидное – и ничего особенного в этом нет; так, будто ему не страшно до пиздеца, что Сукуна и правда разочаруется – и на этом все закончится. Но, конечно же, нихрена не выходит. Даже шепот не может скрыть то, как что-то сбивчивое и ломаное проскальзывает в голос Мегуми. Услышав свои слова будто со стороны, он осознает, насколько глупо звучит. Как тупой, испуганный восемнадцатилетний пацан, нихрена не знающий и не умеющий. А ведь еще недавно Мегуми был абсолютно уверен в том, чего хочет – да он и сейчас уверен, просто… Дерьмо. Неудивительно, если Сукуна разочаруется в нем прямо сейчас, до того, как они вообще до чего-то серьезного доберутся. Мегуми вот в себе пиздец, как разочарован. Но в ответном взгляде Сукуны не появляется ни омерзения, ни осуждения, ни – все того же разочарования. Напротив – он становится еще мягче и еще нежнее, проясняется так, будто сквозь плотную и дурманящую темноту пробиваются солнечные лучи; костяшки пальцев на скуле сменяются подушечками – и Мегуми непроизвольно к ним льнет. – Мегуми, ты можешь мне хоть член откусить – а я буду счастлив и скажу спасибо за то, что он пал именно такой смертью, – хрипло говорит Сукуна, со смесью мягкой игривости и абсолютной серьезности, с теплыми искрами в кроваво-черных глазах. Напряжение внутри Мегуми становится чуть слабее, вдох дается чуть легче, когда он фыркает и отвечает: – Ну нет, твой член мне еще пригодится. – Очень на это надеюсь, – тепло и ласково улыбается Сукуна – но затем улыбка стекает с его губ, и выражение лица вновь становится предельно серьезным; и он подается вперед, упираясь лбом в лоб Мегуми – и произносит ему в губы тихим, низким и абсолютно уверенным голосом: – Мегуми, ты не разочаруешь меня. Это попросту невозможно. Рационально и объективно Мегуми понимает – Сукуна не может ему такого обещать. Он ведь не знает, что будет дальше. Вот только… Выглядит Сукуна настолько искренне и безоговорочно верящим в собственные слова, без тени сомнения в почти затопленных зрачками радужках – что и Мегуми поверить становится легче. Может, не в то, что он не облажается – но в то, что это не станет концом. Глупый страх не уходит полностью – но будто капкан на внутренностях разжимается. Легкие жадно требуют кислород – и Мегуми подается вперед, кажется, пытаясь добыть его из легких Сукуны. А тот отвечает – голодно, тягуче и охренительно. А тот улыбается ему в губы, когда они друг от друга отрываются – и вдруг хрипло говорит: – Знаешь, я ведь несколько последних месяцев ни с кем не спал. С тех самых пор, как впервые подумал о тебе… иначе. Пытался в начале – но просто не смог. Когда понял, что представляю на месте любого другого человека тебя. Это казалось нечестным, мерзким и грязным по отношению к тебе – трахать кого-то безымянного и ненужного, тебя представляя. Слова обхватывают Мегуми поперек груди и приятно стягивают эластичным бинтом. Ох. Так это не совпадение, что в последние несколько месяцев ему никто чужой на глаза не попадался, когда он приходил к Сукуне. Конечно же, ничего не изменилось бы, будь все иначе. Как бы сильно Мегуми ни ревновал – а теперь он осознает, что ревновал просто до пиздеца, – у него нет никакого права Сукуну осуждать и что-либо ему высказывать; они абсолютно ничего друг другу не были должны. И Мегуми прекрасно осознает, что именно Сукуна делает: честность – за честность. Признаться в чем-то таком личном, с Мегуми тесно связанном – чтобы самому Мегуми дышать легче стало, чтобы от глупых переживаний его отвлечь. Чтобы показать – эй, ты не один здесь с ума сходишь. От понимания этого разливающееся в грудной клетке тепло только становится еще мощнее, еще ощутимее. И все-таки. Все-таки. Также Мегуми не может сказать, что внутри никак не отзывается это знание – что Сукуна, кажется, был верен ему еще до того, как у них обоих вообще появилась надежда на что-либо между ними. Очень странный ход мысли – ведь ни о какой верности сам Сукуна не говорит. Просто о том, что… …что уже несколько месяцев никто, кроме Мегуми, ему не нужен; что он предпочитал не быть ни с кем – раз казалось, что нет шансов быть с Мегуми. Черт. Тепло в грудной клетке наливается остротой и мраком. За ребрами просыпается что-то рычащее. Клыкастое. По-мудацки собственническое. Приглушить и задушить это Мегуми не пытается – не уверен, что в принципе сейчас и после таких слов на подобное способен. Так что он отпускает это на свободу. Сцепляет лодыжки на пояснице Сукуны, запускает руки под рубашку, вжимаясь пальцами куда-то в лопатки. – А теперь я тебя никому из них не отдам, – рычаще выдыхает Мегуми ему в губы – и жестоко, грубо, неконтролируемым порывом припечатывает: – Мой. И только запоздало до него доходит, что именно он только что сказал. Мегуми моргает. Замирает. В голове немного проясняется и в горле появляется горечь. Блядь. Да какого хуя с ним вообще не так? У него нет никакого долбаного права такое говорить. Сукуна точно не… …не выглядит недовольным или разозленным. Его глаза распахиваются шире; дыхание вырывается из горла с присвистом. На дне радужек вспыхивает что-то яркое, мощное; что-то, похожее на смесь неверия и благоговения. – Твой, – отзывается Сукуна сиплым, восторженным эхом, оседающим на губах Мегуми; а потом снова: – Твой, – и еще раз: – Твой, – и снова, и опять, совсем сбивчиво и хрипло, уже касаясь губ Мегуми своими: – Твой, твой, твой… А Мегуми восхищенно в него вглядывается, с застопорившимся дыханием его слушает – и вдруг вспоминает слова Сукуны, сказанные совсем недавно. Но ощущается так, будто вечности назад. Ощущается так, будто абсолютно все, Сукуной сегодня сказанное – выжжено у Мегуми на костях. …если ты хочешь одну ночь, Мегуми, то это – наша ночь. И ты на эту ночь – мой. А я, хочешь ты или нет… …твой. Кажется, до сих пор Сукуна и впрямь думал, будто Мегуми может не хотеть – приходит отчетливое осознание. Какой же невозможный, прекрасный придурок. – Мой, – вновь подтверждает Мегуми, наслаждаясь тем, как Сукуна реагирует, его сбитым выдохом, его голодным и восторженным взглядом; наслаждаясь тем, что имеет право это сказать. – Мой. Последнее «мой» Сукуна жадно ловит губами, будто пытается попробовать на вкус. А потом ему словно срывает тормоза; словно все те стоп-краны, на которых он держался – оказываются вырваны с корнем. И Сукуна вдруг везде – его губы, его зубы, его язык. Его руки, которых, кажется, как минимум четыре – и все равно этого пиздецки недостаточно. Хочется еще больше. Хочется еще сильнее. И под этими касаниями-поцелуями страхи и сомнения Мегуми куда-то испаряются, улетучиваются. Им попросту места не остается, когда Сукуна смотрит вот так, когда целует вот так, когда касается вот так. Будто Мегуми – самое прекрасное, что он когда-либо в руках держал. Звучит невозможно для здравого смысла – но к черту здравый смысл; от него сейчас явно никакой пользы. И страхи свои глупые – к черту. В результате остаются лишь желание и инстинкты – в конце концов, они никогда Мегуми не подводили, – которым он позволяет собой управлять, жадно на каждое действие Сукуны отзываясь. Когда футболка Мегуми отправляется куда-то на пол – Сукуна принимается жадно исследовать его торс. Скользит поцелуями-укусами по грудной клетке, заставляя дыхание Мегуми сбиться еще сильнее. Прикусывает сосок, вырывая из Мегуми хриплый шумный выдох. И Сукуна, сволочь такая, в ответ на это приподнимает голову и улыбается ему раздражающе самодовольно – и раздражающе восхитительно. После чего подтягивает себя на руках; целует Мегуми в шею и мурлычет: – Мне ведь тоже снились о тебе сны. Тоже высокорейтинговые. Приходил ко мне по ночам – и с ума сводил. А потом сводил снова, когда днем смотрел холодно и равнодушно. – Рад знать, что не один страдал, – чуть сбивчиво ворчит Мегуми, и Сукуна щекотно фыркает ему куда-то в изгиб плеча. А затем скользит поцелуями выше – на линию челюсти, на скулу. Глубоко и охренительно целует в губы. Перехватывает взгляд Мегуми своими искрящимися глазами, такими яркими и живыми, какими Мегуми никогда их не видел – и произносит дразняще: – Но сейчас я хочу знать, чего хочешь ты. Что снилось тебе? – И что, ты все выполнишь? – весело фыркает Мегуми – но ответ Сукуны оказывается предельно серьезным, вдумчивым: – Да. От этого короткого «да» что-то внутри переворачивается. Что-то загорается. Что ж, отлично. В эту игру можно играть вдвоем. Чуть подавшись вперед, Мегуми зарывается пальцами в волосы Сукуны – и тянет на себя. И выдыхает ему в губы хрипло, неприкрыто провокационно: – Например, мне снилось как я втрахиваю тебя в стену. Он не уверен, какую реакцию на такие слова получит; какую в принципе ожидает – и совершенно не хочет гадать, продолжая полностью отдаваться инстинктам. Но Сукуна любые возможные ожидания превосходит, когда сбито выдыхает; когда глаза его прикипают к губам Мегуми прежде, чем вернуться к глазам; когда он без сомнений низко выдыхает: – Это можно устроить. Ох блядь. Член Мегуми дергается – но он отслеживает свои реакции, чтобы ничем себя не выдать. Забрасывает одну ногу Сукуне на бедро, руками скользит ниже, вжимается пальцами в поясницу. Выдыхает полушепотом-полухрипом: – Еще мне снилось, как я сижу у тебя на лице, пока мой член глубоко в твоем горле. – С огромным удовольствием, – сбито выдыхает Сукуна, пока зрачки его окончательно топят радужку, и Мегуми завороженно за этим наблюдает. Но затем он моргает, заставляя свое сознание немного проясниться. Делает пару быстрых движений – и вот они меняются местами, и из лежащего теперь на спине Сукуны вырывается короткий, охеренно горячий выдох, пока Мегуми седлает его бедра и нависает над ним. Пока вытягивает его руки над головой, удерживая за запястья. Пока наклоняется ниже. И ниже. И выдыхает ему в губы, удерживая взгляд: – А что насчет того варианта, где я связываю тебя и творю с тобой все, что мне захочется? Мегуми не уверен до конца, зачем он это делает. Ему, конечно, снилось… разное – и хочет он тоже разного, но не все сразу, не в свой первый раз, не здесь и сейчас. Может, Мегуми просто пытается отыскать ту грань, за которой для Сукуны окажется слишком. За которой Сукуна наконец скажет ему «нет». За которой сон закончится – и Мегуми вдруг резко проснется, дезориентированный, разбитый; в мире, где происходящее сейчас может быть только сном. В мире, где Сукуна может говорить ему только «нет». Но в ответ Сукуна вдруг… полностью расслабляется под ним. Не пытается вырваться. Не пытается вновь сменить их позиции. И взгляд его – нежность и жажда. И голос его, когда он вновь заговаривает – мягкость и уверенность. – Все, что ты пожелаешь. Для тебя мой ответ – всегда «да», Мегуми. Блядь. Как он вообще понял?.. Ведь явно же понял. Но потом Мегуми вспоминает, что говорил ему об этом – о том, что с ним сделало одно «нет». И это заставляет его нахмуриться, вытесняя теплое ощущение, начавшее растекаться в грудной клетке из-за ответа Сукуны. – А чего хочешь ты сам? – твердо и немного настороженно спрашивает Мегуми – и, неожиданно, но губы Сукуны вдруг расплываются в короткой, но такой расслабленной и абсолютно искренней, светлой улыбке, что сердце спотыкается и дыхание стопорится. – Это очень просто, Мегуми, – легко и уверенно отвечает Сукуна. – Я хочу всего, чего хочешь ты. И как Мегуми ни пытается. Как ни вглядывается. Он не может отыскать ни отголоска лжи, ни тени сомнения. Что-то в грудной клетке сжимается. Тянет. Давит. Там тектонические плиты, кажется, сдвигаются – и основы физики выворачиваются наизнанку, притягивая Мегуми к Сукуне, как противоположные полюса. Отпустив запястья Сукуны, Мегуми обхватывает ладонями его лицо – и жадно, отчаянно целует. И с наслаждением выдыхает Сукуне в губы, когда ощущает его хватку на своих бедрах. И принимается немного лихорадочно стаскивать с него рубашку, вдруг ощутив себя так, будто умрет на месте, если сейчас же не прикоснется к его обнаженной коже. И когда рубашка наконец отлетает в сторону – вслед за несколькими оторвавшимися и разлетевшимися пуговицами – Мегуми прижимается поцелуем к шее Сукуны. Еще одним. И еще. Чуть прикусывает. Когда Сукуна запрокидывает голову с рваным выдохом, открывая лучший доступ – прикусывает сильнее, всасывает; так, чтобы осталась метка. А потом Мегуми опускается поцелуями ниже. На острые ключицы. На голый торс. И, ебаный же нахуй, да, эти долбаные татуировки, которые с ума сводили. Мегуми скользит по ним пальцами. Губами. Языком. Пытаясь запомнить каждый изгиб – выбить их у себя под веками. Сукуна позволяет ему все. Не останавливает. Не притормаживает. Отзывается на каждое касание, рвано дышит; сжимает бедрами его бедра; зарывается пальцами Мегуми в волосы, скользит ладонями по лопаткам и плечами – везде, куда дотягивается. Отзывается рычащим, глухим звуком, когда Мегуми чуть прикусывает его сосок – копируя недавнее действие самого Сукуны. И Мегуми ведет. Блядь. Как же Мегуми ведет от одного только осознания того, что не только он один здесь – безоговорочно доверяет. Что уж говорить об остальном. На секунду Мегуми останавливается, утыкаясь Сукуне лбом куда-то в торс и переводя дыхание; едва не урча от ощущения его огрубевших, но ласковых пальцев в своих волосах. Часть Мегуми отчаянно сильно хочет спуститься еще ниже, к стоящему колом, каменному члену Сукуны, до сих пор натягивающему молнию брюк. Но… Шумно выдохнув, он отстраняется и подтягивает себя на локтях вверх. Встречается взглядом с Сукуной, пару секунд вглядывается в преисподние его глаз – а затем шепчет ему в губы: – Я хочу тебя. – Бери, – и то, как легко и просто говорит ему это Сукуна… У Мегуми внутри все сжимается, тянет жадно и жарко. Но в ответ он лишь качает головой. А затем вновь делает несколько быстрых коротких движений – и оказывается под Сукуной, пару раз промаргиваясь от смены горизонталей. – Нет. Сегодня я хочу, чтобы ты взял, – хрипит Мегуми – и где-то по краю сознания царапается мысль, что, наверное, такие слова должны его смущать и нагонять стыд; но Сукуна так смотрит, с таким жаром и таким желанием, что для стыда места в пламени внутри Мегуми не остается – так что он честно продолжает: – Это снилось мне чаще всего. И сюда он шел сегодня, точно зная, чего хочет. – Мне тоже, – выдыхает Сукуна низким, чуть рычащим голосом, выглядя так, будто Мегуми своими словами подтолкнул его к краю пропасти – и от мысли о том, что им снились одни сны и одни желания, позвонки прошибает приятным кипятком; но затем Сукуна подается чуть вперед, и выдыхает горячно, опаляя дыханием губы Мегуми: – Но у нас будет еще много возможностей после для всего остального. И хотя он говорит это дразняще и уверенно – Мегуми там, на донышке черных глаз, видит тень страха. Тень резонирующей в нем самом потребности в подтверждении – ведь будет же, да? Будет? – Да, – сипло выдыхает Мегуми, думая о том, как сильно ему хотелось бы этого после – с Сукуной; всего, о чем они говорили – и много большего. С Сукуной. И Мегуми выдыхает еще раз – увереннее, тверже: – Да. И видит, как мелькнувшее в глазах Сукуны облегчение съедает голодом. Но остается что-то еще. Что-то темное. Неустойчивое. Неуверенное. И оно вырывается наружу, когда Сукуна приглушенно произносит, сводя брови к переносице: – Но если ты вдруг передумаешь, Мегуми. Если захочешь остановиться. В любой момент, просто скажи мне. – Я не передумаю, – пытается недовольно отмахнуться от этой ерунды Мегуми – но Сукуна хмурится сильнее. Настаивает: – Мегуми. В любой момент. И если я не остановлюсь… – чуть тише добавляет он – и обрывает себя, как-то болезненно, сипло выдыхая, с оттенком горечи в глазах; после чего добавляет с жесткостью, направленной куда-то вовнутрь: – Тогда врежь мне. Мегуми ощущает себя так, будто его дурное сердце под локомотив швырнули – и проехались пару раз. Правда, болит у него не за себя. Болит у него за Сукуну. Раздражение и нежность опять мешаются в грудной клетке, и вновь Мегуми не знает, чего хочет больше: поцеловать или все же подушкой огреть – чтобы безболезненно и мягко, но мысль донести. Потянувшись вперед, он обхватывает лицо Сукуны ладонями, не давая отвести от себя взгляд; и говорит со всей возможной смесью твердости и мягкости, на которую только способен. – Сукуна. Я знаю, что ты остановишься, если я попрошу – но я не попрошу. Я доверяю тебе, Сукуна, – повторяет Мегуми в очередной раз за этот день – и на лице Сукуны появляется какое-то странное, болезненное выражение. – Я этого доверия не заслуживаю, – выдыхает он сипло и как-то беспомощно – Мегуми хмурится. Вот. Опять херня про «не заслуживаю». Но в этот раз совсем промолчать он не может. – В данном случае мне решать, чего ты заслуживаешь, – припечатывает Мегуми жестче, чем планировал. Несколько секунд Сукуна вглядывается в него глазами темными и такими уязвимыми, какими никогда не были на памяти Мегуми – а потом он подается вперед и целует с уже знакомым оттенком отчаяния; так, будто боится, что Мегуми испарится прямо у него в руках. – Ты восхитительный, – хрипит Сукуна ему в губы, но Мегуми не успевает ответить что-нибудь саркастичное, что-нибудь самоуничижительное; потому что – ну какое, к чертям, восхитительный, да откуда Сукуна вообще это взял… Вот только Сукуна опять целует, выбивая из головы все мысли. Глупые, вновь всколыхнувшиеся страхи – выбивая. И в результате, когда они наконец отрываются друг от друга – Мегуми произносит лишь чуть задыхающееся, дразнящее: – Хочу проверить, сможешь ли ты превзойти своего двойника из сна. И получает ту реакцию, на которую рассчитывал – у Сукуны вспыхивают глаза. – Не думал, что когда-нибудь буду ревновать к самому себе, – ворчит он полусерьезно-полушутливо, чуточку раздраженно, и Мегуми сипло смеется – но смех его переходит в рваный выдох, когда Сукуна прикусывает ему мочку уха и низко, жарко шепчет: – А я хочу узнать, будут ли твои стоны звучать так же охерительно, как в моих снах. Мегуми шумно втягивает носом воздух. А затем… Затем Сукуна делает ровно то, что обещал еще тогда, когда рассчитывал, что у них будет лишь одна ночь – и сводит Мегуми с ума. И весь мир окончательно сводится к нему. К его губам, к его глазам, к его зубам, к его языку. И он вновь скользит руками и губами по торсу, мягко прикусывает тут и там, превращает реальность Мегуми в одни лишь его касания и его поцелуи. И когда Сукуна наконец стаскивает с него джинсы вместе с бельем. Когда, сверкнув глазами и нахально улыбнувшись – сначала трется гребаной щетиной о внутреннюю сторону бедра, тут же ласково целуя это место, а затем берет у него в рот, удерживая при этом взгляд Мегуми… Мегуми не выдерживает – и его бедра сами собой вверх вскидываются, прежде чем он успел бы вернуть контроль и движение притормозить. Но Сукуна вместо того, чтобы остановить его и придержать, не позволяя двигаться – закидывает обе ноги себе на плечи, подхватывая под ягодицы. От неожиданности Мегуми сдавленно выдыхает – но тут же успевает сориентироваться. Скрещивает лодыжки, упираясь пятками Сукуне куда-то в позвонки. Одну руку запускает ему в волосы, а пальцами другой комкает простыни, упираясь лопатками и локтем в кровать. Когда Сукуна ртом насаживается на его член до упора, пропуская головку глубже в горячую, тесную, влажную глубину – Мегуми немного срывается. Откидывает голову назад и грубо, гортанно выдыхает, сильнее цепляясь за волосы Сукуны и за простыни, плотнее сжимая бедра. Блядь. Блядь. Блядь. Когда Мегуми промаргивается и опускает взгляд, рвано дыша – то видит, что даже с членом глубоко в глотке Сукуна умудряется самодовольно ухмыляться. Какая ж все-таки сволочь, ну. А потом он начинает двигать головой, продолжая удерживать Мегуми на весу за ягодицы – и теряющему связь с реальностью Мегуми в конце концов приходится прохрипеть: – Стой. Сукуна останавливается тут же. Тут же укладывает Мегуми обратно на кровать. Тут же выпускает член изо рта, а взгляд его, до этого затянутый дымкой возбуждения – чуть проясняется, в темноту впрыскивается беспокойство. – А говорил, можешь не остановиться, – мягко и сбито говорит Мегуми и ласково чешет его по загривку – и прежде, чем Сукуна успел бы что-то ответить или забеспокоиться сильнее, добавляет: – Но если так продолжишь, я кончу, – а затем раздумывает всего секунду, прежде чем немного рассеянно, несерьезно промычать: – Ну, или раздавлю тебе голову бедрами. Взгляд Сукуны становится мощнее и темнее, беспокойство уходит – и он коротко смеется, обдавая воздухом чувствительный член Мегуми и заставляя его вздрогнуть. Явно заметив его, Сукуна ласково целует покрасневшую головку и мурлычет довольно, охеренно-низким голосом: – Не представляешь, как сильно я мечтал тебе вот так отсосать. А если бы ты раздавил мне голову бедрами – я бы умер счастливым, – и интонации такие, что не поймешь, шутит или всерьез говорит, сволочь такая. Но Мегуми не успевает ничего язвительного ответить – наклонившись, Сукуна проводит влажную дорожку от основания к головке члена, заставляя вдох застопориться, и хрипло шепчет, глядя Мегуми в глаза. – И я не вижу проблем с тем, чтобы ты кончил. Я просто заставлю тебя кончить еще раз. Блядь. Мегуми сдавленно выдыхает. А затем вновь зарывается пальцами в волосы Сукуны – и чуть тянет на себя; Сукуна понятливо приподнимается, с готовностью встречает его поцелуй. – В первый раз хочу кончить с тобой. Во мне, – шепчет Мегуми в этот поцелуй, и Сукуна в ответ то ли жадно, голодно рычит, то ли нуждаясь и жалобно скулит. То ли все это разом – после чего хрипит одновременно беспомощно и рычаще: – С ума меня сведешь. – Это было частью плана, – рассеянно мычит Мегуми, и тут же добавляет ворчливо, Сукуне в крышесносную улыбку: – И почему мы с тобой больше разговариваем, чем трахаемся? Сукуна коротко смеется. После чего тянется к тумбочке за смазкой и презервативом. Когда он медленно, фаланга за фалангой принимается проталкивать вглубь первый палец – это ощущение оказывается… странным. Мегуми замирает, прислушиваясь к себе. На самом деле, он ждал куда большей боли – и был к ней готов; боль в принципе никогда его не пугала. Но выясняется, что все совсем не так плохо. Непривычно – но не плохо. А постепенно превращаясь в приятно. И Сукуна растягивает так размеренно и обстоятельно, что Мегуми почти готов его проклинать; не торопясь добавляет второй палец, третий. И Сукуна снова и снова отвлекает его от боли поцелуями и касаниями; отвлекает, опять ртом насаживаясь на его член до упора; отвлекает – попадая пальцами по месту внутри Мегуми, которое заставляет его запрокинуть голову и поперхнуться воздухом. Когда же он вновь опускает взгляд на Сукуну – то опять видит на его лице эту самодовольную улыбку, где самодовольство мешается с нежностью и хищным голодом. Вот сволочь. Мегуми ведет. Своими пальцами Сукуна в принципе проделывает такое, что Мегуми снова и снова ощущает себя на грани, хотя до сути они еще даже не дошли. Будь у него выдержка хоть чуть хуже – давно уже кончил бы. Черт возьми. И Мегуми не подозревал, что будет вот так. Он ждал боли и того, что во многом придется перетерпеть – но Сукуна… Сукуна делает все, чтобы ему терпеть не приходилось. Все, чтобы даже в легкой боли Мегуми испытывал наслаждение. А Мегуми в конце концов опять не выдерживает – и матерится, и тянет его на себя, и жадно его целует, пока Сукуна сипло смеется; пока сбито произносит ему в губы, с теплом и голодом в глазах: – Требовательный, – и с абсолютным довольством в голосе. – Трахни меня уже, – рычит Мегуми в ответ, бросая на него раздраженный взгляд – и широкий оскал Сукуны становится мягче; осторожнее. И он шепчет: – Я не собираюсь тебя трахать, – сердце Мегуми успевает обрушиться в который раз за этот чертов день – но Сукуна уже продолжает: – Я собираюсь заняться с тобой любовью. И произносит эти слова так тепло и нежно – и так предельно серьезно, что до воя под ребрами, пока в глазах его появляется напряжение. Ох. Обрушенное сердце Мегуми – подскакивает вверх и принимается ошалело, абсолютно сумасшедше колотиться о ребра. Какое страшное слово Сукуна только что произнес. Какое нужное слово. – Кто бы мог подумать, что ты умеешь быть не только раздражающей сволочью, но и сентиментальной раздражающей сволочью, – хрипит Мегуми сбито – и Сукуна мягко, с явным облегчением смеется ему в губы, пока нахлынувшее на него напряжение растворяется без следа. А Мегуми с наслаждением этот смех пьет. И когда Сукуна наконец входит в него – медленно и осторожно, сжимая пальцами изголовье кровати так, что даже сквозь шум в ушах слышится треск; то и дело с готовностью замирая, стоит Мегуми хоть как-то проявить дискомфорт – это все же, несмотря на все его усилия, больно. Но, в куда большей степени – приятно. Приятно ощущение наполненности. Приятно после всего, что Сукуна проделал с ним перед этим. Приятно просто знание того, что Сукуна – в нем. Даже сама боль – приятна. Да, Мегуми в принципе никогда боли не боялся – но и не представлял, будто может быть больно вот так, чтобы он ничего против этой боли не имел. Стоит Сукуне оказаться в нем полностью – они застывают на несколько секунд, тяжело дышащие и сумасшедшие. На мгновение-другое Мегуми прикрывает глаза, привыкая к ощущениям; странно – но не плохо; все меньше больно – все сильнее хорошо. Заполняюще в самом восхитительном смысле. Иррациональная смесь – но ничего другого он не хотел бы. Распахнув глаза и провалившись в темный и поглощающий взгляд напротив, Мегуми в конце концов хрипит: – Двигайся. И Сукуна движется. И это хорошо уже так, с медленными, глубокими толчками; с легкой, саднящей болью, постепенно сходящей на нет; с касаниями, с укусами, с поцелуями, со взглядами, в которых тонуть, тонуть, тонуть. Но когда Сукуна попадает теперь уже членом по той точке, по которой перед этим попадал пальцами – Мегуми до позвонков и звезд прошибает удовольствием, а из его рта наконец все же вырывается хриплый, глухой стон. И на ухо тут же прилетает жаркий, сбивчивый шепот Сукуны: – Реальный ты – лучше любых возможных снов. Это правда – реальность оказывается лучше любых снов. Реальный Сукуна. Лучше любых снов. И после этого все начинает набирать обороты, будто они отпускают педаль тормоза. И толчки Сукуны становятся более несдержанными, быстрыми. Охеренными. Но Мегуми краем затуманенного сознания понимает – он все еще сдерживается. Замечает его крепко стиснутую челюсть; замечает белеющие костяшки его сжатых в кулаки на простынях и изголовье пальцев. Так что, крепко переплетясь лодыжками на пояснице Сукуны, и вжавшись ногтями в лопатки, Мегуми хрипит ему в губы: – Отпусти себя, – потому что он абсолютно к этому готов. С Сукуной – готов. Темнота в глазах напротив вспыхивает. Изо рта Сукуны вырывается хищный, приглушенный рык. На мгновение они вновь застывают, пока преисподние глаз Сукуны внимательно и цепко в Мегуми вглядываются, будто что-то важное ищут. А затем… Затем Сукуна. Себя. Отпускает. Хищный. Опасный. Животный. Голодно на Мегуми набрасывающийся; целующий так глубоко и крепко, что воздуха не хватает; вбивающийся такими мощными, тягучими толчками, что до крушения мира. Но Мегуми – такой же голодный. Такой же жаждущий. И он с готовностью эти поцелуи встречает, с готовностью насаживается сам, требуя еще, сильнее, больше, ловя губами рычащие стоны Сукуны; и он вгрызается зубами в шею Сукуны, метя его, когда ощущает себя восхитительно срывающимся в пропасть; и он без страха прыгает опасности Сукуны навстречу – зная, что сильные руки не дадут разбиться. Но даже сейчас. Даже в этом лихорадочном, жарком, размазывающем остатки здравого смысла – остается нежность. Остается бережность. Остаются ласковые поцелуи в линию челюсти. Остаются мозолистые руки, мягко скользящие по пояснице. Остаются голодно-нежные взгляды, которые, кажется, кости плавят. И никогда и ни перед кем другим Мегуми не был настолько уязвимым – так обнаженным во всех смыслах, далеко не только физически. И никогда и ни с кем другим Мегуми не ощущал себя более сильным. И никогда и ни с кем другим. Мегуми ничего из этого не захотел бы. И Сукуна действительно совсем его не трахает – кажется ужасающе неправильным называть происходящее бездушным словом «трах». Кажется ужасающе правильным назвать происходящее теми страшными словами, которые использовал сам Сукуна. И полюса меняются местами. И Мегуми. Сходит. С ума. Когда он кончает, царапая ногтями поясницу Сукуны и видя вспышки звезд под веками – Сукуне требуется всего несколько толчков, чтобы его догнать. Мегуми промаргивается, пытаясь вернуть хоть какую-то связь с реальностью – и это стоит того, когда он видит, как кончает Сукуна. Ох, блядь. Лучше. Любых. Снов. Ни один чертов сон попросту не сравнится. – Я не буду скучать по своей девственности, – сбивчиво хрипит Мегуми, когда сорванно дышащий Сукуна приятной тяжестью заваливается на него, опираясь на локти – и Сукуна сипло, немного ошарашенно смеется, прежде чем низким дразнящим голосом произнести: – Уверен, что это был твой первый раз? – Ну. Думаю, я бы запомнил, если бы уже занимался с тобой сексом, – вздергивает бровь Мегуми, надеясь, что Сукуна намек поймет. Судя по тому, как что-то в его глазах смягчается – понимает. А чуть позже, когда Сукуна выходит из него, отбрасывая связанный презерватив куда-то на пол; когда вытирает их обоих первой попавшейся тканью; когда они лежат, переплетясь руками-ногами, сцепившись взглядами – Мегуми облизывает пересохшие губы прежде, чем спросить как бы между прочим: – Я правильно понимаю. Это значит, что ты не разочарован? – пытаясь сделать вид, что ничего особенного этот вопрос не значит. И, очевидно, совершенно в этом проваливаясь. – Мегуми, – шепчет Сукуна хрипло, бережным движением убирая прядь волос со лба Мегуми – и сбивается в чуть лихорадочный речитатив: – Мегуми. Мегуми, Мегуми, Мегуми. Ты такой… Черт. Спасибо. Спасибо, что выбрал меня и доверился мне. Я просто… Спасибо. И Мегуми немного хочется его стукнуть за эти слова – но Сукуна выглядит таким искренне благодарным, неверящим и благоговеющим; смотрит такими уязвимыми, открытыми глазами, что любые едкие комментарии гаснут раньше, чем могли бы быть произнесены. – Другие варианты никогда и не рассматривались, – в результате просто шепчет Мегуми, в этот раз все же озвучивая очевидное – и тянется за поцелуем. И в этот поцелуй Сукуна спрашивает – тоже как бы между прочим. И тоже абсолютно в этом проваливаясь. – Ты не жалеешь? – Я не могу пожалеть о лучшем, что со мной случилось, – легко отвечает Мегуми. – А я не могу разочароваться в лучшем, что со мной случилось, – также легко подхватывает его ответ Сукуна. И оглушительно мягкая тишина укутывает их, лежащих бок о бок, лениво целующихся и в глазах друг друга пропадающих. И в этой тишине Мегуми прижимается ладонью к грудной клетке Сукуны – и слышит, как сильно и быстро бьется его сердце; в такт собственному сердцу Мегуми. В этой тишине – что-то теплое, что-то восхитительное; но еще, в этой же тишине – что-то и чуточку тревожное. Недосказанное. И в конце концов Сукуна эту тишину разрушает: – Я бы рехнулся сейчас, если бы думал, что это только на одну ночь. Да. Да, Мегуми прекрасно его понимает. Вот оно – то тревожное, словами озвученное. – Хорошо, что это не на одну, – произносит он, и ненавидит то, что выходит у него слишком неуверенно для утверждения – больше похоже на вопрос. Пару секунд Сукуна молчит. Смотрит. Смотрит. Будто что-то в Мегуми выискивает. – Да, не на одну, – сипит он в конце концов, так, будто это все, чего он когда-либо хотел – будто Мегуми все, чего он когда-либо хотел. И Мегуми ничего не может с собой поделать. У него губы сами собой растягиваются в улыбке – и Сукуна улыбается в ответ так искренне и ярко, как никогда не улыбался до этого. Никогда в принципе Мегуми не замечал и не слышал, чтобы Сукуна столько искренне улыбался и столько искренне смеялся, как этой ночью – после того, как они перешагнули через свой разлом; после того, как сотворенный Сукуной разъеб внутренностей Мегуми – им же и начал исцеляться. И Мегуми невообразимо на его улыбку залипает. И Мегуми касается его улыбки кончиками пальцев; мягко и благоговейно. И Мегуми вновь ощущает невозможность без его улыбки дышать; но это – приятная невозможность, пусть даже немного пугающая. И Мегуми едва слышно выдыхает: – Никогда тебя таким счастливым не видел. – Потому что я никогда таким счастливым и не был, – также тихо-тихо шепчет Сукуна в ответ, нежно целуя пальцы Мегуми, касающиеся его улыбающихся губ. Сердце замирает. Спотыкается. Падает. Прямиком в знакомые и надежные мозолистые руки – падает. Чтобы тут же зайтись бешеным, счастливым ритмом – в тепле и безопасности этих рук. И они лежат там, глупые и сумасшедшие, сцеловывающие улыбки друг друга, пока остатки напряжения и тревоги уходят из их уютной, теплой тишины; пока Сукуна не мурлычет вдруг дразняще Мегуми в губы: – Мне принести тебе тапочки? Думаю, пора начинать тренироваться, чтобы оправдать ожидания. На пару секунд Мегуми зависает, осознавая; вспоминая, с какого диалога сегодняшний вечер начался… а потом заходится хохотом. – Место, – с улыбкой приказывает Мегуми шутливо, отсмеявшись – и Сукуна мягко произносит ему в губы. – А где мое место? Обвившись руками вокруг спины Сукуны и притянув его ближе, Мегуми с удовольствием видит, как темнеют глаза Сукуны – и выдыхает: – Здесь. – Тогда, думаю, это будет моя любимая команда, – шепчет Сукуна голосом, где дразнящие нотки сменились странной, хриплой серьезностью. И они утопают друг у друга в глазах, пока где-то за окнами рассвет разбивает ночь – но этого рассвета Мегуми больше не боится. Пока Сукуна здесь, рядом, пока улыбается ему вот так, пока обещает, что после эта ночь не станет концом всего. Мегуми не боится ничего.