Лишь бы не было холодно нам, мы сжигаем других

      Андрюша такой теплый. Горячий, как солнце, как огонь. Андрей приходил к нему все лето. Он открывал в его квартире шторы, широко распахивал окно, впуская в душное помещение свежий воздух.       Андрей всегда замирал перед окном, вдыхал полной грудью, смотрел за птицами. Стоял так бесконечное количество секунд. А Федя смотрел на него. На его ровную спину, на пальцы, цепляющиеся за оконную раму. Смотрел и улыбался, как дурак.       Сидел на кровати, которая почти не заправлялась, посреди подушек в белых наволочках и смотрел, не решаясь даже громко вдохнуть чтобы не рушить эту странную традицию.       Андрей поворачивался медленно, смотрел своими невозможными голубыми и шел к нему. Федя видел на его щеках россыпь веснушек, которые появились от солнца и думал, что это какая-то глупость. Что у такого человека, как Андрей веснушки должны быть круглый год.       Смотрел на волосы цыплячье-пшеничного цвета и думал о полях высокой ржи. О мягких колосьях, которые он всего однажды трогал руками. Зарывался в волосы, вспоминая, что рожь была столь же мягкой.       Тем летом Андрей часто улыбался ему в губы, шумно дышал в ухо и смеясь дул в лицо. Такой же яркий и неспокойный как летний ветер. Тот тоже не сидел на месте, обдавая то легкими воздушными поцелуями, то сильными штормами.       А Федя был той самой занавеской, что висит у него на окне. Той, что колышется от любого дуновения, точно понимая намерения ветра.       Федя разрешал прижимать себя к кровати, только бы чувствовать тепло родного тела. Лишь бы огонь Андрея опалял его кожу ласковыми ожогами. Федя рассматривал россыпь веснушек на чужой коже. На голой шее, на плечах. Смотрел на темные протуберанцы на его спине, что люди по глупости звали родинками.       Сам водил по бледной, почти фарфоровой коже на груди. Андрей не снимал футболку на улице, и Федя радовался этому, как дурак. Потому что все это было для него. Для него одного Андрей, такой красивый.       Федя целовал его осторожно, как самого дорогого человека. И Андрей отвечал. Андрей любил в ответ на его любовь.       Обнимал его нежно. Руки у Андрея такие же горячие, как и тело. Эти руки трогали его везде, они на ощупь знали каждый миллиметр Фединого тела. И Федор таял от этой ласки.       Федя так его любил.       Любил дождливыми вечерами, когда в открытое окно проникал запах сырости, а Андрюша укутывал его в пушистое одеяло. В такие дни он был необъяснимо нежен, шептал глупости и перебирал Федины волосы. Федя даже думал не стричься, лишь бы чувствовать кожей, как Андрей перебирает длинные пряди.       Андрей заваривал ему мятный чай, который Федор тоже любил. Любил, потому что Андрей однажды полчаса распинался насколько мятный чай прекрасен. А Федя считал, что Андрей, в футболке с чужого плеча, с кружкой дымящегося чая, в Фединой квартире – лучшее, что с ним случалось. Федя никогда не говорил, но всегда замечал, что Андрей приходил в своей, а уходил в Фединой футболке. Трепетно мыл и отставлял в отдельное место Андрюшину кружку. Андрей сам, сам ее выбрал из всех. Совершенно всратую, с упоротым котом. Федя не знал откуда она у него, но знал, что теперь она принадлежала Андрею.       Как у кружки было свое место, так и Андрей занимал значительную часть Фединой жизни. В маленькой квартире, с душным спертым воздухом Андрей сидел так естественно. Андрей - ебаное искусство. Он садился, выгибал спину и его профиль врезался в память, как самое важное в жизни. Только рядом с ним Федя чувствовал себя дома.       Руки, вечно холодные, почти ледяные, согревались рядом с ним. Федя жался под бок, обхватывал поперек тела и складывал подбородок на чужое плечо. Чужое? Давно самое родное в мире.       В жизни – Федя грубый, резкий, язвительный. Федя не выбирает выражения, Федя брызжет ядом. А с Андреем ластится мартовским котом.       И Андрей смотрит на него и улыбается. Глаза щурит. Рисует кончиками пальцев по оголённым ключицам, собирая губами мурашки. От этой нежности Федя жмурился и ресницы мокли от слез. Чистых, как вода, счастливых слез.       Только… Тепло заканчивается. Лето заканчивается. Федя не боялся осени, не боялся дождей и сырости. Федя думал, что его будут греть долгими вечерами, обнимать. Будут целовать.       Андрей пришел не так. Не так зашел, не так смотрел. Пришел и впервые не открыл окно. Не стоял перед ним, не стал даже снимать куртку.       Федя смотрел на него и не узнавал. Не видел в глазах того, что видел раньше. Видел лицо, бледное, отрешенное, странно-чужое. Не видел любимых веснушек, не видел красивых поцелуев Солнца.       Видел поблекшие – то ли просто выцветшие – волосы. Уже не того теплого оттенка. Они, влажные от дождя, сосульками свисали по лицу.       И Андрей… Ушел. Оставил его одного посреди белых простыней, что моментально посерели. Среди тусклых ламп и раскиданных вещей. Оставил один на один со стопкой чистых, выглаженных футболок. Его, Федора, футболок. Андрей вырезал Федю из себя, а Федя?       У Феди на кухне в отдельном месте стояла всратая – самая любимая из возможных – кружка, листовой мятный чай и запах любимых Андрюшиных сигарет. У Феди в шкафу чистые, оставленные Андреем футболки. У Феди в душе холод…       Потому что… У Феди закончилось лето. Потухло Солнце. Любимый огонь решил, что Федя прогорел, что больше от него взять нечего.       Феде было холодно. Очень. За окном противно моросило, в маленькой квартире больше не было душно. Больше не было светло. Было больно. Было плохо.       Федя вцеплялся ледяными пальцами в одеяло, которое совсем-совсем не грело. И думал, что замерзнет насмерть. Он пытался отыскать хоть каплю того тепла. Но выливал в раковину горячий чай, потому что на вкус он стал как яд. Может испортился?       Федя открывал окно, но почти сразу закрывал, потому что из него уже не дул тот родной, неспокойный ветер. Теперь этот ветер кусал, больно впивался в плоть, отрывая куски. Этот ветер шептал на ухо «пошлиумрем» и так хотелось шагнуть в открытое окно за ним. Но Федя стоял за стеклом, чувствуя холод руками. Не чувствовал ничего, кроме ебаной пустоты.       Федя ждал отопление. Кутался в кофты и одеяла. А на улице была осень. Федя теперь ненавидел осень. Он хотел обратно в лето, где на него смотрели родные глаза с лисьим прищуром, где рот, растянутый в полуулыбке шептал Феде, что его любят. В лето, где его не трясло, не передергивало, где было тепло.       Где у Феди был еще кто-то, кроме него самого и его съехавшей к чертям кукухи. Где не было одиночества, столь ненавистного, столь всепоглощающего.        Он бы хотел никогда не знать какого это… Слышать бесконечное «люблю». Не знать, что сухие губы могут своей грубостью выращивать в душе нежные листья сакуры. Не чувствовать лето в душе. Никогда не чувствовать разницу между пламенем и льдом.       Федя хотел бы никогда не влюбляться в Андрея. Не чувствовать с ним такое счастье. Не греться о его руки, не принимать в себя его огонь. Не любить, не любить, пожалуйста, никогда не любить. Просто чтобы не было так мучительно больно. Чтобы холод не сковывал кости, чтобы не выворачивал суставы. Чтобы не хлюпать замерзшим носом.       Чтобы не плакать. От слез хо-лод-но. Пожалуйста, хватит. Пожалуйста, не чувствуй. Не люби.       Он бы рад вырезать глупое сердце. Только что потом с ним делать? Бросить к чужим ногам?       Ноги покрывались мурашками касаясь ледяного пола. Но надевать носки не хотелось. Для этого нужно заглядывать в шкаф, а в нем Андреевские футболки. Тошно.       А впереди долгая, бесконечная зима. И Федя покроется толстой коркой льда. Не такой, какая была до Андрея. Лед проникнет в каждую клетку. Федя знает – вода в клетках замерзнет красивыми острыми льдинками и разорвет его изнутри. Федю больше некому греть.       Андрей вырезал Федю из жизни. А Федя Андрея не смог. Федя хотел воспламениться с ним, а будет медленно остывать.       Подползти к батарее в надежде, что она сможет отогреть. Сможет заменить живое, человеческое. Федор не общался ни с кем черт знает сколько, наверное, все думают, что он умер. А он просто замерз. Он посылает сигналы SOS мысленно в космос (так нежно любимый Андреем). Но его некому услышать. Нет никого, кто просто проверил как он. Никто не звонит, не приходит в гости. А сообщения он смахивает в сторону. Все до единого.       Федя думает, что очень давно не видел звезд. Наверное, последний раз их показывал ему Андрюша. Они стояли, прикасаясь телами и Андрей тыкал пальцем в небо. Тогда Федя видел. Теперь не может разглядеть, как бы не пытался.       Он обхватывает батарею руками и не понимает холодная или горячая. Он не понимает, что с ним. Он надеется получить ожог, лишь бы понять жив ли еще? Дышит ли?       Что нужно для того, чтобы вновь научиться ходить? Без чужой помощи, без поддержки, без костыля.       Федя лежит на полу. Его трясет. А он думает, что ключ от квартиры есть только у одного человека в этом блядском мире.       И этот человек не приедет проверить его холодный труп.       У Федора нет сил подняться. Он наконец остыл.