Я бы убил тебя этим вечером

Я давлю на твоё плечо, заставляя опуститься вниз. Ты подчиняешься, коленями прямиком на холодный каменный пол. Задираешь голову вверх, несколько тягучих секунд не сводишь взгляда. Твои зелёные глаза в полумраке потемневшие, от освещения ли, от желания ли — мне, честно говоря, глубоко наплевать. Мне вообще наплевать, чего ты там хочешь. Молча расстёгиваю пуговицы на ширинке. На моём лице ни одной вожделеющей эмоции — единственное, что меня выдаёт, это оттягивающий бельё член, да короткий свистящий выдох облегчения, вырывающийся из моего рта, когда тесные брюки перестают на него давить. Твоё лицо перекошено злостью. Твои глаза больше не сияют, как сияли несколько лет назад. Ты больше не светишься — и я счастлив этому факту. Я ненавидел это твоё сияние. Мечтал, чтобы оно навсегда исчезло. А сам я больше не улыбаюсь. Никогда. Наверное, где-то с лета. С силой сжимаю твою челюсть в руках, заставляя открыть рот — ты почти не сопротивляешься. Обхватываешь мой член губами, я безжалостно толкаюсь вперёд. Протестующе стонешь, цепляешь зубами, шиплю, что выбью их тебе к чёртовой матери. Двигаюсь дальше, прямиком в стенку горла, чувствуя, как оно подрагивает, пока ты давишься. Не издаёшь ни звука, пальцы вцепляются в ткань моих брюк, и я мог бы подумать, что ты чувствуешь лишь отвращение, если бы не тот раз, когда ты кончил себе прямо в штаны, пока я трахал тебя в рот. Кому ты врёшь? Отодвигаюсь назад, затем делаю новый толчок вперёд. Руку на твой затылок — не вздумай отстраняться. И смотри на меня, вот так. С такой ярой ненавистью и презрением, что холодок вдоль позвоночника. Ты вспоминаешь тот первый раз? Дрочишь, думая о нём? Я чертовски уверен, что да. (Я делаю то же самое) Ты застал меня плачущим во всеми позабытом туалете. До сих пор не знаю, как вообще нашёл. Застал, увидел, понял, унизил одним этим фактом. Я запустил в тебя проклятьем, ты вернул мне услугу, распоров щёку режущим. Прижимая тебя, связанного простеньким Инкарцеро — и как только попался, — к стенке, я давился металлическим привкусом на языке. Кровь всё текла, капая вниз, пачкая рубашку. Это разозлило меня ещё больше. (Я был в восторге) Ты протестующе захрипел, когда я сдёрнул с тебя брюки вместе с трусами, стаскивая их вниз, к коленям, и попытался пнуть меня ногой. Я молча схватил тебя за волосы (твои блядские волосы, сука, ненавижу с первого курса) и с силой впечатал лбом в кафельную стену. Я не планировал делать приятно ни себе, ни тебе. Засунул в тебя пальцы с единственной целью — унизить в ответ, ведь что могло бы быть хуже? Ты орал, дёргался и ругался, обещая расправу, пока я, давясь ощущением своего превосходства, трахал тебя пальцами. А потом проклятья и крики сменились на стоны и, бросив взгляд вниз, я обнаружил, что ты подаёшься бёдрами то ко мне, то к стене, жалко пытаясь потереться о неё. Мне стоило остановиться, но я дал тебе кончить. Кончить так сильно, что твои ноги подогнулись и ты осел на пол. Я плюнул в твою сторону и ушёл. (Подрочив позже, кончил так ярко, что перед глазами мушки затанцевали) — Что, нравится? — интересуюсь тягуче, в очередной раз толкаясь вперёд. Твоим взглядом можно убивать. Уже не давишься — только слёзы в уголках глаз, только щёки от напряжения стали бордовыми. Лезешь за пояс собственных брюк. Рывком за волосы дёргаю тебя назад. Ладонью по щеке — хлёсткая пощёчина, чтобы аж голова мотнулась набок. — Я тебе не разрешал. Мразь. Нарушаешь правила раз за разом. Раздражаешь до следов от ногтей на ладонях, когда сами собой сжимаются руки в кулаки. (Мне всегда в тебе это нравилось) Ты нашёл меня через неделю. Подкараулил поздно вечером, как последний ублюдок. (Я почти восхитился) Затащил в пустой класс, влепил кулаком прямо мне в лицо. Я заорал так, что не знаю, как никто не услышал. Больно было. Заорал — а потом ринулся вперёд. Разложил тебя прямо на парте и трахнул, на этот раз по-настоящему. Дверь запирать не стал. Видел бы ты своё лицо, когда с ужасом на эту дверь косился, боясь, что кто-то войдёт. Меня это смешило — мне-то бояться уже нечего. Хуже не станет. В конце концов, не я там заходился в стонах, как последняя течная сука. Заткнул тебе рот твоим собственным галстуком. Чуть не лишился пальца, пока производил этот трюк, внезапно оказавшийся опасным для здоровья. И вскоре после этого кончил с такой силой, что вот ещё немного, три-два-один, и крыша у меня поедет. А у тебя, судя по тому, как ты закатил глаза, кончая себе на живот, она уже. Она уже, потому что ты пришёл ещё раз. Я сначала не понимал, зачем ты вообще это делаешь, а потом меня осенило. Ты отдаёшь контроль, чтобы ничего не решать. Хоть где-то. Я беру его в свои руки, чтобы принимать собственные решения. Хоть когда-то. Хватаю тебя за шею, сжимая на ней пальцы — ты научился убирать синяки или опять всю неделю будешь ходить в свитере с высоким горлом? Это же элементарная колдомедицина, но, полагаю, ты слишком тупой, чтобы освоить даже эту малость. Заставляю тебя подняться, резко потянув вверх, толкаю к кровати. Выручай-комната всё-таки замечательное место. Падаешь на спину, пытаешься вскочить обратно на ноги, но я кидаюсь вперёд, чтобы вжать тебя в матрас. Рычишь, пытаясь оттолкнуть мои руки, когда я обхватываю твои запястья, больно заезжаешь мне коленом в живот, и приходится постараться, чтобы тебя усмирить. Затягиваю свой галстук на твоих руках — отвратительно пошло. Но серебристо-зелёная ткань, плотным узлом утягивающая твои запястья, смотрится слишком хорошо. Как знак собственности. (Ты никогда не будешь моим на самом деле) Толкаю тебя выше по кровати, рывком сдёргиваю брюки до колен. Привязать твои лодыжки, как в прошлый раз, или сам раздвинешь ноги? Наклоняюсь вперёд, обхватываю твой подбородок рукой, сминаю пальцами щёки. Твои губы такие блядские, красные, припухшие, влажные. Твоё лицо искажено злостью — поверь, эта ненависть взаимна. Я ненавижу тебя до дрожи в кончиках пальцев, до тошноты, до желания одним ударом, совершенно по-маггловски, сломать тебе нос. Склоняю голову, чтобы впиться поцелуем, и тут же с шипением отрываюсь. Ты прокусил мне губу. Прокусил по-настоящему, так, что кровь теперь стекает по подбородку. Даю тебе ещё одну пощёчину. Её звон греет мне сердце, как и красный след, который расцветает на твоей щеке. — Я убью тебя, — рычишь сквозь зубы. Всегда обещаешь, никогда не делаешь. И не сделаешь. Потому что ты слабак. (Иногда я хочу убить тебя сам, по-настоящему, потому что, кажется, лишь в этом случае я окончательно смогу поверить в то, что между нами ничего уже не будет) Выпрямляюсь под твоим горящим взглядом. Твои зрачки такие огромные, знаешь об этом? Расстёгиваю пуговицы на своей рубашке, мучительно медленно. Повожу плечами, давая ткани соскользнуть вниз. Свою руку, на которой зияет череп, выпускающий изо рта змею, не прячу. Наоборот, разворачиваю к тебе, чтобы ты видел. Твои ресницы трепещут. Неприятно? Смотри и помни, кто я, а кто ты. (Я бы содрал её вместе с кожей, если бы только мог, я бы изобрёл маховик времени, вместо уничтоженных, чтобы вернуться назад и дать себе, тупому, юному, считающему, что обладать Тёмной Меткой круто, по голове) (Я не хочу её, больше не хочу, я напуган до усрачки) Переворачиваю тебя на живот, ты протестующе дёргаешься, но перестаёшь, как только я окончательно снимаю с тебя штаны. Хочешь? Знаю, хочешь. Всегда. Ты такое ничтожество. Я делаю тебе одолжение. (У меня от тебя стоит так, что аж больно) — Хочешь меня? — хриплю тебе на ухо прежде, чем вцепиться зубами в мочку. Коротко вскрикиваешь, и я ощущаю, как конвульсивно дёрнулись твои бёдра. Трёшься членом о матрас, а сам шепчешь: — Ты мне отвратителен. Смеюсь и вновь хватаю тебя за волосы, на этот раз вжимая лицом в кровать. Дёргаешься — наверное, тебе трудно дышать. Надеюсь, однажды не рассчитаю силы, и ты задохнешься, наконец, потому что, кажется, только так я смогу от тебя избавиться. Я хочу, чтобы ты исчез из моей жизни. (Я никогда не мог оставить тебя; я никогда этого не хотел) С трудом нащупываю в кармане палочку, взмахиваю ею — сосредоточенности ноль, мои мозги кипят, стремительно утекают, поэтому липкой смазкой покрывается вся ладонь, а не только пальцы. Встряхиваю ей в раздражении. Обещаю себе однажды отодрать тебя просто так, чтобы ты выл и рыдал от боли. Пожалуй, сделаю так в следующий раз. (Не сделаю, ни за что не причиню тебе настоящий вред) Мне плевать на твоё удовольствие. (Хочу, чтобы ты бился подо мной в судорогах оргазма) Продолжая одной рукой вжимать твоё лицо в матрас, проникаю в тебя одним пальцем, и ты весь дрожишь. В предвкушении, не так ли? Добавляю второй — двигаю мучительно медленно, развожу в стороны. Знаю, чего ты ждёшь, чётко помню, где находится нужная точка, но сначала ты у меня начнёшь скулить. Скулить и подаваться назад, изо всех сил пытаясь насадиться. Твои пальцы скребут по простыне. Хмыкаю. Сгибаю свои. Вскрикиваешь, звук тонет в матрасе. Меня уже заебали твои вопли. (Кричи, прошу, я обожаю это) Трахаю тебя размашисто, смазка влажно блестит на коже. Третий палец скользит внутрь легко — ты такой растянутый. Дёргаю за волосы, резко поднимаю твою голову. Твои стоны могут оглушить, твоё тело извивается подо мной, и я готов поспорить, что ты всю простынь под собой перепачкал смазкой. Мой член, налившийся кровью, мучительно дёргается. Сначала я хочу довести тебя до полного изнеможения, но потом решаю быть милостивым. (Я не могу больше терпеть) Болезненным толчком заставляю тебя встать на колени. Вхожу мучительно долго, обхватив тебя за горло и с силой сжав пальцы. Ты хрипишь и весь дрожишь от нетерпения. Мокрый, мягкий, готовый. — Какая же ты всё-таки блядь, — презрительно шепчу тебе в ухо. (Я в чёртовом восторге) Ненавижу — сообщаешь мне на первом резком толчке. Ублюдок — добавляешь на втором. Ёбнутый извращенец — на третьем. Выхожу из тебя, а потом резко засаживаю, и ты давишься своими словами. Ёбнутый — это ты, пожалуй, прав. Я иначе не могу всё это объяснить. Мы с тобой оба — больные, связь эта — больная. Весь чёртов мир больной. (Я всегда хотел по-другому, но знаю, что другого у нас не будет) Толкаюсь снова и снова, то замедляясь, то ускоряясь, твои бёдра сжимаю так, что ногти ссадины оставляют. Ты больше не пытаешься меня оскорбить, больше не пытаешься вырваться, только воешь во всю глотку так, словно тебя убивают. Я весь трясусь и пытаюсь мысленно считать до десяти, потому что хочу продержаться подольше. Чтобы ты даже не думал о том, что у меня от удовольствия всё плывёт. Не думал — потому что это неправда. (Правда) Вновь сбившись сразу после цифры «пять», наклоняюсь и с силой вцепляюсь зубами в твоё плечо. К крови, запёкшейся на моей нижней губе, добавляется твоя. Ты весь дёргаешься, пытаясь увильнуть в сторону, но я сжимаю челюсти ещё сильнее. (Я бы тебя всего отметил как свою собственность) Резко выхожу, вынуждая тебя беспомощно податься бёдрами назад. Оборачиваешься через плечо — вид у тебя такой, словно вот-вот захнычешь. Уверен, ты ненавидишь себя за свои желания. А я хочу смотреть в твоё лицо, когда буду спускать в тебя. Переворачиваю тебя на спину, больше даже не пытаешься выплюнуть из себя ничего ядовитого. Интересно, твоё горло не болит от оглушающих криков? Твои щёки все красные, губы беззвучно, лихорадочно что-то шепчут, взгляд абсолютно пьяный. (Ох, этот твой влажный рот, знаешь, сколько лет я мечтал его поцеловать?) — Раздвинь ноги, — приказываю я. Мой голос не хрипит, нет-нет, тебе кажется. Не с чего ему охрипнуть. Если только от ярости. Ты послушно разводишь колени в стороны. Я едва не давлюсь собственной же слюной. Хватаю тебя под бёдра, одним толчком проскальзываю внутрь — ты такой раскрытый, что не нужно даже стараться. (Для меня, Мерлин, для меня) Жадно вцепляюсь пальцами в твою кожу, подаюсь вперёд, нависая над тобой. Теперь уже двигаюсь яростно, то и дело сбиваясь с ритма, в голове ни одной мысли — лишь бы кончить. Ты опережаешь меня, и от того, как твои мышцы в этот момент сжимаются вокруг моего члена, позорно вскрикиваю уже я сам. Зачёрпываю пальцами твою сперму, собирая её с живота, и проталкиваю перепачканные пальцы между твоих губ. Ты задушено стонешь, облизывая их, а затем, будто опомнившись, мстительно сжимаешь зубы. Острая боль пронзает мою руку, и в тот же момент я кончаю, входя в тебя до упора. Рука, которой опирался о кровать, не выдерживает, и я падаю, вжимая тебя в матрас всем телом. Не спешу выходить, наслаждаясь тем, как мой член, плотно обхваченный твоими мышцами, медленно обмякает. Одной рукой тянусь вверх, принимаясь наощупь бороться с узлом на твоих запястьях. Получается плохо, но я отчего-то хочу тебя развязать. Так всегда в самом конце. Развязать, облизать твои ранки, провести пальцами по каждому оставленному синяку. Я ненавижу в себе эти порывы, но далеко не всегда нахожу силы им сопротивляться. Даже не знаю, что это. Наверное, какое-то временное помутнение. В конце концов, я тебя презираю. (Я тебя так) Проходит добрых пару минут, прежде чем я, наконец, ложусь рядом с тобой. Ты подтягиваешь к себе подушку, прячешь в неё лицо, а твои пальцы робко касаются моего плеча. Закрываю глаза, не сбрасывая их. Есть примерно десять минут до того момента, как ты откроешь рот, чтобы сообщить мне, как сильно ты меня ненавидишь. (Привычная боль, давлюсь ею с тех пор, как мне исполнилось одиннадцать) Твои губы размыкаются. Я рывком отворачиваюсь, сбрасывая с себя твою руку. Но ты говоришь лишь: — Малфой. И замолкаешь. Я пялюсь в стену, закрытую каким-то нелепым гобеленом с цветочным рисунком. С чего комната вообще решила, что кому-то может понравиться это убожество? — Малфой, — снова. Раздражённо оборачиваюсь к тебе. Оборачиваюсь — и осекаюсь, ругательства застывают на моих губах неслучившимся вздохом. Ты смотришь на меня, приподнявшись на локте. Смотришь не яростно, не вожделенно. Исключительно прямо и откровенно. Отвернись. Я бы тебе глаза выколол, лишь бы ты так не смотрел больше никогда. — Что? — я готов убить себя за это жалкое бормотание. Остаётся лишь надменно вскинуть подбородок. Чтобы не забывал, с кем говоришь, чтобы даже подумать не смел, что в чём-то меня превосходишь. — Я знаю, как убрать её. — Кого? — мой голос резко становится севшим. Дрожь пробирает с ног до головы. Я знаю, о чём ты, но не верю. Нет, нет. — Твою метку. Я могу помочь. Мне не нужна твоя помощь. И ты не нужен. Мне никто, сука, не нужен. Ни глаза эти твои яркие, ни улыбки твои, которыми никогда меня не одаривал, всегда — кому-то другому. Ни слова вот такие, простые, чтобы без ненависти, чтобы не давясь презрением. Ни прикосновения мягкие, когда пальцами по плечам водишь, восстанавливая дыхание. Я, блять, тебя ненавижу. До горечи. До чешущихся кулаков. Отворачиваюсь от тебя резко. Молчишь. Давай, проваливай отсюда. Вставай и уходи. А ты касаешься моего плеча — вновь. Пальцы вверх бегут невесомо, обводят ямочку у основания шеи. Гладят, трогают, изучают, нежат. Закрываю глаза. (Помоги мне) Я бы убил тебя этим вечером, если бы не (Любил).