Голодранцы

      Порой, выглянув в окно, не всегда поймешь, какой сейчас месяц, а иногда и время года бывает сложно определить. Такая ситуация довольно характерна для переменчивой южной погоды, и люди здесь тоже переменчивые. Приспособленцы. Они не делят время на сезоны, потому что готовы к любым внештатным ситуациям, будь то сорокоградусная жара, наводнения или заморозки. Вот прошла неделя гроз и теплых ливней, и сиди гадай, май на улице или начало осени. Неспешно, в некотором роде даже вальяжно, приблизилась так называемая золотая пора. Листья потихоньку желтели и падали на влажный асфальт, застилая плотным покрывалом дорогу пешеходам, притаптывались, склеивались, подгнивали. Вот и не такая уж и золотая осень получается, а с некоторой примесью черно-коричневого осадка на душе, на который мерно проливает свой свет одинокий луч средь свинцового неба.       Первый луч рассветного солнца пробился через полупрозрачную занавеску на окне и нежно лег на тревожно дрожащие закрытые веки. Обычно такие моменты вызывают прилив приятного блаженства, когда витаешь где-то на границе между сном и бодрствованием, когда почти проснулся, но еще не открыл глаза и уже предвкушаешь начало нового дня. Жизнь воспроизводит свой привычный цикл, ночь сменяется днем, и наоборот, но ты не стоишь на месте — строишь планы, воплощаешь их в реальность, учишься, работаешь, отдыхаешь, проводишь время с друзьями и родными. Одним словом — живешь.       Живешь. Странная формулировка, ведь ты живешь постоянно, непрерывно с того самого момента, как появился на свет. Лежишь, дышишь, периодически глотаешь слюну, ощущаешь поток мыслей, бурлящий где-то в нейронных связях, точно смола, что течет под жесткой корой дерева. Это ведь тоже жизнь — все эти жизненные процессы, — причем в самом знакомом для нас понимании. Мы живем точно так же, как и все другие существа на нашей планете: белки, георгины, киты, грибы. Это правда. Однако именно эта самая текущая мысль и отличает нас от других видов живых существ. «Жить — значит чувствовать и мыслить, страдать и блаженствовать; всякая другая жизнь — смерть», — говорил Белинский. И это тоже правда. Только вот страдание это зачастую становится преградой к трезвой мысли и жизнеутверждающему чувству. В Библии, которая занимала центральное место на полке старого семейного серванта, говорилось, что жить значит бороться. Каждый день приходится бороться с людьми, с ломающейся в доме техникой, с плохой погодой, но самое тяжелое — это бороться с собой.       Сегодняшний день, например, ничем не отличался у него от предыдущего. Тот же луч солнца, с которым он боролся несколько первых недель осени, пытаясь заклеить окно картоном, одеялом, завалить книгами, лишь бы эта раздражающая полоса света не била в глаза с утра пораньше. Та же пронзительная трель будильника, кричащая о наступлении нового дня и приближении смерти. Тот же потолок, стол, стул и тумбочка. И тот же самый он, человек, пригвожденный к собственной кровати грузом терзаний и гипнопомпических галлюцинаций.       Ему стоило неимоверных усилий, оторвать от подушки голову и открыть красные от бессонной ночи глаза. Он ненавидел свои мысли, мешавшие отправиться в царство Морфея и державшие его в этом мире до проблесков зари. Может поэтому жизнь и казалась одним бесконечным днем. Как бы там ни было, он заставил себя встать и пойти умываться. Стоит отметить, что здесь имел место один довольно примечательный нюанс — в отличие от статичного человека, стоящего напротив зеркала, отражение его было изменчиво. Точнее было бы сказать, не весь человек, а только глаза, в которых мало-помалу угасали искры. Словно первый луч не одаривал их новым сиянием, а забирал остатки блеска медового свечения. Бледный, разочарованный и напуганный самим собой, он смотрел на свою исчезающую копию какое-то время, затем — наконец собравшись с духом — плеснул несколько раз в лицо холодной водой и ужаснулся. Тяжелые капли стекали по потускневшим прядям волос.       Раньше было ярче, — усмехнулся он сам себе, и было не совсем понятно, что именно он имел в виду. Может, ярче было детское воспоминание о том, как он бежит по сочной зеленой траве, прижимая к груди буханку свежего хлеба, и солнце играет на его веснушчатом лице, путаясь в рыжих волосах. Или же ярче звучала мелодия скрипки, которую он исполнял в гостиной на семейном празднике. Нет, наверно, все-таки ярче была его жизнь в большом частном доме на окраине города.       — Эй, ты там утонул? Если да, то можешь не отвечать, — раздался хриплый голос за дверью, и Женя вздрогнул от неожиданности.       — Я еще жив, можешь не беспокоиться, — громко крикнул он в ответ и наспех вытер лицо затертым от химической белизны полотенцем.       — Это моя реплика, ты опять все перепутал, — дедушкино бурчание всегда сопровождалось толикой иронии, и это, скорее всего, единственная вещь, способная вызвать искреннюю улыбку на Женином лице.       Он еще раз взглянул на свое отражение, поморщился при виде исхудавшего лица, пригладил волосы и вышел на кухню. Место, где теперь сталкивались в быту два поколения — именно место, потому что квартирой это не назовешь — состояло из двух маленьких комнатушек, одна из которых являлась гостиной и по совместительству комнатой дедушки, а вторая, еще меньше, служила Жене спальней, творческим пространством и убежищем. Остальное же — кухня, туалет и ванная — находилось в общем пользовании сожителей по коммуналке. Так что можно сказать, что сегодня Жене повезло: по дороге к умывальнику он не наткнулся на сварливую соседку, обитавшую прямо напротив, и не встрял в очередь за ограниченным запасом горячей воды. Вот что значит вставать с первыми лучами.       — Кто рано встает, тому Бог подает, — изрек дедушка с задорной улыбкой на лице. — Жаль, что ни хрена мне еще не перепало. Будем надеяться, что тебе повезет больше, — он поставил на стол тарелку с пресной кашей на воде и стакан черного чая без сахара, держа при этом левую руку за спиной. — Завтрак подан, сэр.       — Спасибо, Альфред.       — Ну ты тоже не перегибай, да? Лучше поведай мне о своих планах на день, — дедушка сел за стол, взял большую ложку и направил ее на внука. — Да поподробней, чтобы было, о чем с бабками у подъезда посплетничать.       — Так вот откуда они взяли, что я юный гений, живущий двойной жизнью, — Женя провел языком по деснам и звонко цокнул, откинувшись на спинку стула. — И про Веру сплетни — тоже твоих уст дело? — он театрально поднял брови, не отводя глаз от дедушки. — Только не говори, что… О, нет… — он закрыл лицо руками и тяжело вздохнул, — Господи, ну за что?       — Да ладно тебе, все не так уж плохо. Зато теперь они боятся говорить о тебе плохо. Ну-у, по крайней мере при мне. Подумаешь, закрутил роман с училкой и ограбил магазинчик на углу, это ведь все равно не правда, — оправдывался дедушка, стараясь сохранить максимально серьезное выражение на своем лице.       — Мне просто интересно, — Женя скрестил руки на груди, совершенно забыв о завтраке и о том, что он прилично опаздывал на занятия, — с какой интонацией ты им все это рассказывал?       — Конечно же, с осуждающей, за кого ты меня принимаешь? — он не выдержал, и хриплый смех вырвался в кулак.       — Ну да, конечно же, — недовольно повторил Женя и встал из-за стола. — Вечером поговорим, — он уже дошел до дверного откоса, но в спину снова прилетел вопрос.       — Так что за планы?       — Книжный клуб, — бросил он напоследок и завернул в коридор.              Шагая по мокрой и неприлично серой улице, Женя много думал. В этом не было ничего удивительного, потому что в его голове беспрестанно носились вихри мыслей. Можно сказать, что в этом нет ничего особенного — все люди думают, ведут беседы сами с собой или с воображаемым адресатом, или же выхватывают проносящиеся обрывки фраз и предложений, просто словосочетания, слова, нечленораздельные звуки. Но практически все они представляют образы в виде немой — как ее любил называть сам Женя — речи, будто кто-то поставил мир на паузу, убрал звук и поместил каждому в голову по жесткому диску, перед этим добавив субтитры, для более отчетливого понимания. Это-то и отличало его от людей, видящих (тоже его слова) мир, читающих его, как книгу. Он же был из другого разряда — слышащих.       Слышащие люди. Такой термин он придумал для себе подобных. Вместо текста они видят нотный стан, точнее не видят, а воспроизводят его в сознании после звучания мелодии мысли. Неделя у них начинается не с понедельника, а с ноты «До» и заканчивается нотой «Си», заменяющей воскресенье. Настроение отражается звучанием разных музыкальных инструментов: меланхоличное — скрипкой, игривое — фортепиано, угнетающее — контрабасом, а если по печени бьет буря сложно опознаваемых эмоций — звучит оркестр. Слова — тоны и полутоны, предложения — гаммы, пешеходные переходы — клавиши пианино, недели — октавы. На самом деле, Женя не был уверен на все сто процентов, что есть «ему подобные», чаще он просто думал, что вконец свихнулся и никогда не сможет понять окружающих, будто он пришелец, инопланетянин, но это только в плохие дни. В хорошие — просто француз в стране Басков.       Чем дальше он отходил от дома, тем более ненормальным и отрешенным от мира он себя чувствовал. Его не покидала навязчивая тревожность, какой-то необузданный сковывающий страх в глубине души, что он не сможет найти общий язык с этим самым миром. Он будто маленький мальчик, потерявший из виду родителей в старом парке аттракционов, который зовет их, кричит во все горло, но вокруг слишком много народа, чтобы расслышать знакомый голос отца или матери. И вот он уже несколько месяцев бродит между маленькими будочками с развлечениями и все никак не может найти то, что ищет, и только скрипящие лошадки на мигающей карусели безостановочно мчатся по кругу, вальсируют под детскую мелодию ксилофона и не обращают на него никакого внимания. А потом он обретает равновесие и вспоминает, что стоит посреди людной улицы, и лошадки — это машины и автобусы, а будочки — магазины, киоски и остановки. Только вот он один — все тот же потерянный ребенок, звавший на помощь и оставшийся неуслышанным.       Обогнув по правой стороне неработающий фонтан, Женя остановился напротив большого здания с бежевыми колоннами. Консерватория имени Сергея Васильевича Рахманинова. Сколько боли и слез видели эти стены невозможно передать словами, а также невозможно передать сколько талантов и гениев они слышали. Рука невольно потянулась к плечу и нервно подтянула ремешок футляра для скрипки, — по запястью тут же пронеслась фантомная боль от деревянной указки. Преподавала там одна особа, щедрая на вопиющие наказания за малейший проступок. Ее выпускники наверняка еще не раз вспоминали ее жестокие методы воспитания во время больших концертов в самых разных филармониях страны. Женя постоянно представлял, как они в дорогих смокингах и вечерних платьях играют Листа или Вивальди, обласканные восхищенным вниманием публики, а на руке каждого из них горит «метка консерватории», прожигает кожу до кости, как оберег от фальшивой ноты. Он в таком обереге и так не нуждался — звуки у него всегда выходили чистейшие, как талая горная вода, — однако все равно его заработал. Просто клеймо. Просто, чтобы помнил, кто его учил.       Последний год Жене она не давала уроки, поэтому, вспомнив об этой утешительной мелочи, он уверенно вошел внутрь. Пройдя через пустое фойе, множившее эхом звук его шагов, он поднялся по лестнице и нашел нужную аудиторию. Новый преподаватель никогда не швырял в него нотные листы, не кричал и не бил по рукам подручными средствами, за это Женя его не только зауважал, но и полюбил. Из соседних классов слышалось чье-то пение, иногда прерываемое короткими перебранками, но его это нисколько не отвлекало. Женя словно переходил в другое измерение, в котором не существовало посторонних шумов, были только он и его ценнейшая скрипка. Каждый день на протяжении нескольких часов (иногда четырех, иногда шести, а то и восьми) он был предоставлен самому настоящему экспрессивному искусству. Он знал о музыке непозволительно много: композиторов, их биографию и всю подноготную их личной жизни, историю создания великих произведений, все тонкости влияния музыки на душу человека. Он сам мог заставить своей игрой рыдать, смеяться и восхищаться даже самого черствого слушателя, самого непробиваемого сухаря, не понимающего в музыке ровным счетом ничего. И в этом заключался его талант.       — Ты большой молодец, — сказал ему преподаватель, после тяжелого учебного дня. — Пальцы слушаются тебя, будто ты их запрограммировал на точность, — он одобрительно похлопал Женю по плечу. — И с ритма не сбиваешься. Очень хорошо. Боюсь, через годик-другой мое место отдадут тебе.       — Думаете, я на такое соглашусь? — бодро возразил парень, разминая кисти рук.       — Нет. Конечно, нет, — ответил преподаватель, растеряв весь былой запал. — Послушай, я знаю, что ты не особо-то любишь это место, но никогда, — он сделал паузу, — слышишь? Никогда не разочаровывайся в музыке. В людях — пожалуйста, но только не в музыке. Мир лишится восходящей звезды, если ты только мысль такую допустишь, — он посмотрел Жене в глаза и улыбнулся. — Хотя кому я это все говорю? Ты, наверно, даже дома скрипку из рук не выпускаешь.       — Ну почему же? Выпускаю, чтобы перевернуть страницу нотной тетради, — усмехнулся тот, бережно укладывая скрипку обратно в футляр.       — Не обманывай, она тебе даже не нужна. Она у тебя вообще есть, или ты просто так это ляпнул, чтобы я думал, что ты обычный человек? — у преподавателей тоже есть чувство юмора, не у всех, правда, но этот же Жене чем-то понравился, помимо того, что просто был адекватным и здравомыслящим.       — Я и есть обычный человек, — будто сам себя пытался убедить Женя, но мало верил в правдивость собственных слов, поэтому фраза эта вышла у него немного с вопросительной интонацией, — не считая того факта, что летом я сплю с включенным кондиционером и с открытым окном, — добавил он на всякий случай.       В мутное окно фойе билась голая ветка рябины, и он специально задержался на пару секунд, чтобы выявить с какой периодичностью раздавался приглушенный стук. В голове не укладывалось, что не все в природе можно было соотнести с математической точностью музыки. Ветер, например, не поддавался привычным классификациям, а посему оставался для Жени загадкой, впрочем, как и многое другое. За спиной кто-то быстро прошагал в сторону выхода. Должно быть, преподаватель, — подумал он, но взгляд от окна так и не оторвал, сказал лишь короткое «до свидания» куда-то в пустоту, адресованное призрачному человеку. Да и проходил ли вообще этот человек, или Женя сам его выдумал, тоже было не совсем ясно. Иногда он слышал какие-то звуки, голоса или мелодии, думая, что они звучат на самом деле, хотя в этот самый момент находился в абсолютной тишине. Поначалу это пугало, но после он привык.       «На своей волне», — так частенько говорили о нем знакомые, и он не возражал, вот только потом приходил домой, садился на кровать и вспоминал эту фразу, понимая, что «не на своей». А на чьей же тогда? На этот вопрос он тоже не мог ответить — не было у него никакой волны. Был только он, запутавшийся в собственноручно сотканном полотне звуков прошлого и настоящего. Спицы застряли, и дальше узор не вязался. Будущее как будто не клеилось. Застыло.       — Парень, ты чего застыл? Мне тут еще полы мыть, — сварливый бубнеж уборщицы отрезал кусок пряжи, о котором он так долго размышлял. Бывают же люди такие, все им надо побыстрее. Побыстрее испортить.       — Ухожу уже, — буркнул Женя и вышел на свежий октябрьский воздух.       Он бросил взгляд на наручные часы с разбитым стеклом и вдруг понял, что опаздывает. Придется весь вечер таскаться со скрипкой, хорошо хоть заранее бросил в портфель книгу, пускай и занимавшую в нем почти все место. Оставалось ровно десять минут до встречи с Верой в условленном месте, поэтому, не теряя больше ни минуты, Женя рванул в сторону бара. Накрапывал мелкий дождик — остатки ливня, терзавшего город во время его занятий в консерватории, — и он шел прямо по лужам, накинув на голову капюшон толстовки. Разумеется, промочил кеды, зато оказался в назначенном переулке спустя девять минут после сверки с часами. За это время сумерки плавно перетекли в ночь (для него ночь — это любое время суток, когда небо окрашено в темно-синий), и проспекты засияли яркими вывесками и фарами автомобилей, отражавшимися в бесчисленных лужах.       — Опять любуешься перевернутым миром? — Вера подошла сзади и с любопытством ждала, какой же ответ последует на этот раз.       — Пока ты не подошла он казался обычным. А вот теперь ты заставила меня в этом усомниться, — Женя ласково обнял подругу за плечи и поцеловал в висок. — С тобой все становится необычным и перевернутым.       — Фу, меня сейчас стошнит от такого количества банальщины в одном предложении, — поморщилась Вера и сделала шаг в сторону.       — На то и расчет. Ты даже не представляешь, каких усилий мне стоило сказать это, — он рассмеялся и, взяв Веру за руку, потянул ее в бар, ловко пристроившись под ее зонтом.       Около минуты они шли молча, что бывало довольно редко, — видимо, каждый думал о своем. Женя периодически поглядывал на звездное небо, а Вера смотрела на асфальт с серьезным видом. Вечер выдался прохладный, еще с утра в новостях передавали заморозки, поэтому оба дрожали от пронизывающего хлесткого ветра и мелких капель, летящих в лицо. Женя только сейчас понял, что все заседание клуба просидит с мокрыми ногами и вероятнее всего завтра проснется с болью в горле. Но уже ничего не поделаешь. Как хорошо, что завтра наступит только завтра, а сегодня не закончится до самого завтра.       — Ты прочитал? — наконец спросила Вера.       — Конечно. Мне очень понравилось, что Разумихин так носился вокруг Раскольникова, я даже подумал, что это мы с тобой. Я — Родион, а ты — мой преданный друг Дмитрий. Подожди, или ты не об этом? — Женя остановился, тем самым заставив остановиться и Веру, и принял крайне задумчивый вид, — ах, да! Я, кажется, уже говорил это пару лет назад.       — Ах, да! И почему я до сих пор дружу с тобой? — она сказала это в шутку, но у Жени по спине пробежали мурашки от этих слов. — Почему ты просто не можешь ответить «да» или «нет»? — вопрос был больше риторический, не в упрек другу, скорее простой интерес. — Ты как будто находишься на викторине, где перед тобой представлены четыре варианта ответов, при этом последний это что-то типа «сморозить несусветную ересь», и ты обязательно выберешь его. И вообще, при чем тут Раскольников?       — Не так быстро, давай по порядку, — он снова взял Веру под руку и направил вперед. — Ты дружишь со мной, потому что я очень красивый, обаятельный, талантливый, — пускай сам он так не считал, зато считал нужным предстать таким на словах, — умный, и ты жить без меня не можешь. Я прав?       — Да, еще ты очень скромный, — они почти подошли к бару, и Вера снова остановилась. — Постарайся сохранить такой настрой на весь вечер, — подруга коротко улыбнулась и чуть сильнее сжала локоть Жени в знак поддержки.       — Ты о чем? — он непонимающе поднял одну бровь, глядя ей в глаза.       — Ты понял, о чем я.       Друзья зашли в бар и только тогда почувствовали, насколько на самом деле на улице было холодно. Отопительный сезон еще не начался, но по углам «Голодранца» уже кто-то расставил небольшие обогреватели. Людей собралось пока не много — то ли из-за внезапно ударившего мороза, то ли из-за выбранного произведения на это заседание, — так что Жене с Верой удалось занять их излюбленное место на маленьком зеленом диванчике спиной к окну. Как правило, после каждого собрания книжного клуба, организаторы сразу публиковали новость о том, какая книга будет взята на следующую встречу. Вследствие этого состав участников обсуждения всегда был разным, однако после четырех прошедших заседаний уже можно было отметить самых преданных — тех, кто присутствовал на каждом, — в их число входили и Женя с Верой.       Неудивительно, что наиболее масштабные заседания состоялись при обсуждении русской классики, так как произведения эти большинству известны еще со школьных времен. Меньшей популярностью пользовалась современная проза, например, как сегодня. И это понятно, у студентов и так график занятий оставлял желать лучшего, а тут еще надо было умудриться за неделю прочитать новую книгу, размер которой зачастую превышал двести страниц текста. Повезло, что Вера училась на факультете филологии, и для нее не составляло особого труда за неделю осилить масштабный роман. Что же касается Жени, то этот парень просто любил читать — литература дарила ему вдохновение для музыки, к тому же позволяла забыться после трудного дня в серости консерватории. Чем еще заниматься, когда дедушка смотрит по вечерам свои сериалы (материал для беседы с пенсионерами из соседнего подъезда), а у Жени сводит пальцы от бесконечной игры на скрипке? Правильно, читать.       Все нормальные подростки после учебы идут гулять с друзьями или подрабатывают в местных кофейнях и кафешках, но кто сказал, что Женя был нормальным? Ему меньше, чем кому-либо подходило данное определение. Из друзей у него только Вера, а Вера обычно читает, так что вывод напрашивался только один: написать Вере и узнать, что она сейчас читает. С этого сентября такой необходимости не возникало, он просто заходил в сообщество клуба и знал, какая книга поможет скрасить ему хмурый осенний день.       Чаще всего он скачивал произведения в интернете, чтобы не тратить кучу денег в магазине, но перед этим обязательно шел к дедушке и долго копался в его старенькой библиотеке в поисках нужного корешка. Не известно, по какой причине на прошлой неделе он решил купить книгу. Порыв души, не иначе. Конечно, гораздо приятней держать книгу в руках, перелистывать страницы, чувствовать запах бумаги, в особенности такой вариант удобен для больших произведений. В прошлую субботу со скидочной картой Веры такой книжный кирпич обошелся ему всего ничего, пришлось слегка пожертвовать накоплениями, но для благих целей ему было не жалко.       — Думаешь он придет? — мягко наклонилась к нему Вера, и Женя немного вздрогнул.       О ком она говорит? О нем или о… Нет, точно не о… С чего бы ему приходить, да и кто это вообще был? — менее чем за секунду пронеслось у Жени в голове.       — Э-э, Григорий? Не думаю. Ты же сама говорила, как он относится ко всем этим бестселлерам, — он потер висок, затем неловко зачесал бледно-рыжую прядь челки назад, ощущая себя крайне растерянно. Кажется, он сам не до конца разобрался в своей реакции.       — Да, но ведь это не какой-нибудь сопливый романчик, такое он точно в жизни даже не откроет, — Вера облокотилась на спинку дивана, и взяла Женю за руку, загнула пару пальцев, так чтобы остался только указательный и навела на стройную женщину средних лет, которая на одном из заседаний угостила их конфетами. — Ладно, давай играть.       — Тебя не учили, что тыкать в людей пальцем — невежливо? — ухмыльнулся Женя, но правила их старой игры все равно принял.       Примерно четырнадцать зим назад, когда Вера еще не была прекрасной девушкой, а была простой девчушкой «Верочкой» без правого переднего зуба, она и придумала эту игру. Они сидели в Жениной комнате на втором этаже и смотрели «Утиные истории» по телевизору-коробке. Их мамы пили горячий чай на веранде, а отец Жени вместе с дедушкой уже час пытались разжечь мангал для шашлыков. Пасмурное воскресенье осенних каникул — одно из его любимых воспоминаний из детства. Когда началась серия, которую друзья смотрели на прошлой неделе, Вера выключила на телевизоре звук, встала с пола и запрыгнула на кровать к Жене. Он тем временем рисовал в тетради какие-то черные точечки и палочки между линейками, периодически поглядывая на экран, и, почувствовав, как рядом с ним прогнулась кровать, поднял взгляд на Веру. Она расплылась в широкой улыбке и рассмеялась. Схватила свою вязаную кофточку и выбежала из комнаты с криками «догоняй». Жене ничего не оставалось, как последовать за ней. Девочка бежала вниз по лестнице так быстро, что чуть не упала, но он от нее не отставал. И вот наконец, выбежав во двор, Вера стала возле длинного частокола из осиновых бревен и звучно произнесла: «Мне стало скучно. Давай играть». Взмыленный, запыхавшийся Женя, обувший сандалии не на те ноги, скорчил лицо в гримасе полной непонимания и отчаяния. «Ты же любишь сказки? Давай придумывать свои», — сказала Верочка, смешно картавя по причине отсутствия еще и заднего левого зуба. «В смысле?», — не понял Женя и, кажется, моргнул глазами по очереди. Вера схватилась двумя руками за бревно и прислонилась к забору, глядя в узенькую щелочку. «Вон, смотри, бабуля идет, как думаешь куда?» «На базар, желудями торговать. Она каждый день так делает, пока дед на рыбалке», — поспешно выдал Женя и стал карабкаться на незаостренное бревно. «Ты должен придумывать новые истории, а не говорить то, что уже знаешь. Так не интересно», — обиженным тоном декламировала Верочка и тоже полезла на забор. Женя нахмурился, задумавшись, и робко произнес: «Вообще-то я это выдумал. Ты сама сказала, что мы сочиняем сказки». С тех пор утекло много воды, но они периодически возвращались к этой странной игре, она помогала добавить немного красок в повседневную заурядность.       — Ну так что-о? — Вера глядела на женщину и ждала какую-нибудь трагическую историю Жениного сочинения.       — Она здесь уже не в первый раз, и, кажется, ее зовут Надеждой. Всегда сидит у барной стойки или за крайним столиком, пьет чай или кофе и не участвует в обсуждениях, один раз заговорила вон с тем мужиком в углу, у которого вечно недовольная унылая рожа. И есть у меня такое ощущение, что она ему сочувствует, так как иногда поглядывает в его сторону украдкой, — Женя сделал тяжелый вздох и заключил, — либо она одинока и ищет компанию себе на вечер, либо не хочет торчать дома с мужем, потому что у того еще более унылая рожа.       — А я думала, ты поведаешь мне историю о ее несчастной любви и пятерых детях, двое из которых уже взрослые и съехали от нее в другой город, а оставшиеся трое неблагодарные паршивцы, что делают ей мозги целыми днями, — Вера хмыкнула и пожала плечами, оборачиваясь с улыбкой на друга.       — Как говорит мой дед, в каждой избушке свои погремушки. И это я оставил все самое цензурное, если что, — заключил Женя, выдав секундную улыбку, которая обнажила его белые зубы, но глаза при этом остались мрачными и серьезными.       — А еще твой дедушка говорит что, если каждому давать, переломится кровать, — она улыбнулась, вспомнив об этом по-хорошему сварливом и добродушном человеке, однако вмиг напряглась и чуть тише произнесла, — ну где он? — пальчики Веры легли на краешек деревянного стола и нервно стали выстукивать нечто, похожее на чечетку. — Когда там уже начало? — не выдержала она, резко повернув на Женю свою растрепанную от ветра макушку.       — Кого-то ждешь? — с наигранно вопросительной интонацией, словно актер Большого театра, драматично читающий свои реплики со сцены, поинтересовался друг.       — А ты? — не осталась она в долгу, и уже второй раз за последние пару минут у Жени пробежали мурашки.       Ему не нравился возникающий накал в разговоре с подругой, он не из тех, кто предпочитает выяснение отношений на публике. Ему вообще не нравилось ссориться и вступать в конфликты с кем бы то ни было. А еще Женя на дух не переносил того, о ком говорила Вера. Омерзительный тип, возомнивший себя великим человеком, хотя по факту являлся обычным пьянчужкой, не умеющим контролировать свое поведение. Григорий раздражал его одним только присутствием рядом с его любимой Верой, прекрасной и доброй, и своими беспричинными актами агрессии. Ну и раз уж на то пошло, то и нелестными высказываниями в адрес женского пола, сексуальных меньшинств, мигрантов, деревенских и набожных людей, глупцов, умников, темнокожих, азиатов, евреев и пенсионеров, что с утра пораньше набивались в автобусы и ругались с водителями и спешащими на работу или учебу молодыми людьми, потому что те не захотели уступить им место. Поэтому, как только Вера заводила разговор о своем преподавателе, Женю не покидало безумное желание заткнуть уши и повернуться к ней спиной.       — Кстати, ты заметил некое сходство между тобой и героиней третьей части? — Вера постаралась перевести диалог на нейтральную тему, чтобы не усугублять ситуацию.       — И в чем же проявляется это сходство? — немного ободрившись, полюбопытствовал Женя.       — Ее всю жизнь воспитывал дедушка. Она не может пережить утрату близкого человека. У нее нарушен контакт с внешним миром. Ей кажется, что она не справляется в одиночку, — перечисляла Вера, загибая пальцы.       — Подожди, ты серьезно хочешь сейчас это обсудить? По-моему, не лучшее время и место, — запротестовал он.       Бедственное положение спасла Ксюша, решившая, что бесполезно ждать кого-то еще и стоит начинать заседание прямо сейчас. Как и предполагалось, бар не был забит до отказа, как в предыдущие разы, однако почти все сидячие места оказались заняты. Григорий так и не соизволил появиться, видимо удовлетворившись обсуждением Гете на прошлой неделе, и Женя, поняв, что того можно уже не ждать, слегка расслабился. Организаторы коротко рассказали об авторе, чтобы ввести в курс дела тех немногих, кто все же решил посетить это заседание, и перешли непременно к сути.       — Стоит сказать, что мы с Ксюшей чуть не поругались, выбирая произведение на этот вечер, но все закончилось мирно, — вещала Катя, встав в проходе между столами ближе к барной стойке так, чтобы ее всем было видно и слышно. — Было много вариантов, преимущественно, конечно, классика, но нам хотелось немного разбавить привычную атмосферу чем-то новым. Тогда Ксюша предложила выдвинуть на обсуждение недавно вышедший роман «До самого рая», так как она уже была знакома с творчеством Ханьи Янагихары. Надеемся, что вы тоже успели познакомиться с ним за эту неделю, ну а если нет, то мы постараемся подробно разобрать текст, чтобы вы тоже могли поучаствовать в обсуждении, — девушка зачесала прядь волос за ухо и вернулась на свое место рядом с подругой.       — Итак, предлагаю начать с самого простого, — все внимание переключилось на Ксюшу, что сидела, облокотившись о барную стойку одной рукой, а во второй держала планшет с заметками, — понравилось ли вам произведение, если да, то почему, ну и соответственно, если нет, то постарайтесь также аргументировать свою точку зрения, — девушка закинула ногу на ногу и подняла взгляд на публику, показывая, что готова выслушать каждого желающего.       Паренек со светлыми волосами, которого Женя видел в баре, кажется, на позапрошлой неделе, смущенно встал — многие студенты вставали при ответе по привычке, так преподаватель мог видеть отвечающего на потоковых занятиях — и смущенно начал:       — Мне показалось, что, — его голос прозвучал хрипло и обрывисто от волнения, но он быстро взял себя в руки и прочистил горло, — что это очень хорошая книга. Мне понравилось, что она разделена на три части, не связанные между собой на первый взгляд, таким образом нет ощущения тяжелого нагромождения персонажей и событий, нежели это было бы одно большое произведение. Я прочитал первую книгу о Дэвиде Бингеме и сначала расстроился, что следующая часть будет посвящена совершенно другим героям, но когда мне встретились знакомые имена во второй книге, я был приятно удивлен, несмотря на то что они принадлежали уже совершенно другим персонажам. Это некий курсив, позволяющий связать все в единое целое…       — Такой прием — как укол в сердце, тебе как будто пытаются напомнить о тех, к кому ты уже успел привязаться, — перебила его девушка в бриджах и сером свитере, сидевшая за соседним столом.       — Да, именно. И при этом повествование такое ненавязчивое, однако чувствуется сильное напряжение и даже страх, особенно в третьей части про эпидемию, — продолжил парень, слегка ободренный согласием с его словами. — Я впервые испытал такое странное влияние текста на свои эмоции и пускал слезу в конце каждой части романа.       — А я пустил слезу, когда увидел ценник в магазине, — шепнул на ухо подруге Женя, — это вообще законно — задирать такую стоимость?       — Главное, потом не разочароваться в покупке, — отозвалась Вера, не отрывая взгляд от отвечающего.       Женя обвел глазами помещение. Все внимательно слушали: кто-то, кому не терпелось получить подтверждение собственной трактовки текста, сидели с горящими глазами, другие же пытались разобраться, в чем заключалась основная мысль. И только мужик с кислой рожей не обращал внимания на то, что происходило за его спиной. Он приходил сюда каждую пятницу, чтобы посидеть в тишине и выпить в одиночестве, но эти чересчур активные подростки срывали ему намеченные планы. Тогда Женя закрыл глаза и попробовал представить, какой была жизнь этого горемыки десять лет назад. Наверняка у того была любящая жена, ждавшая его с работы в вычищенной до блеска квартире. Она суетилась возле духовки, где запекалась курица с картошкой и каждые пять минут поглядывала на часы, где две белые стрелки с несуществующими надписями «жаркое» и «муж» двигались с угнетающей медлительностью. Когда он возвращался домой с тортиком к чаю, она вся расцветала и радостно семенила обратно на кухню, чтобы накрыть на стол. Лучше уж такие мысли, — подумал Женя, перестав сверлить взглядом горемыку.       Почему-то в этот раз ему принципиально не хотелось слушать чужое мнение о книге и искажать собственное первое впечатление. Для него она останется воспоминанием о прохладных осенних вечерах, когда он, сидя на своей скрипучей кровати в полутьме, увлеченно перелистывал страницы одна за другой под шум телевизора за стенкой. Три части, три разные эпохи альтернативной реальности поочередно захватывали его сознание. Сначала он блуждал с Дэвидом по Вашингтонской площади тысяча восемьсот девяносто третьего года, зная, что вечером обязательно вернется в большой дом на не самый приятный семейный ужин в кругу своей сестры, брата и их жены и мужа, зато там будет горячо любимый дедушка — весомая фигура в Свободных Штатах, — который потом останется наедине со своими внуками и объявит о наследстве. Затем он вместе с другим наследником, скрывающим свое знатное происхождение, погружался в размышления об отце, потерявшем контакт с внешним миром, о детстве, полном душевных потрясений и о судьбе его Гавайского Королевства. Все это время Женя пребывал на Вашингтонской площади тысяча девятьсот девяносто третьего — спустя сто лет, после событий первой части. И наконец еще через столетие, в 2093, он проживал жизнь за внучку известного ученого в эпоху разгорающихся мировых эпидемий.       Устав в итоге от непрекращающейся пустой болтовни, продолжавшейся еще около получаса, Женя подумал, что было бы неплохой идеей выйти подышать. Как только он стал подниматься со своего места, стараясь не привлекать к себе внимания и не прерывать обсуждение, Вера насторожилась, подумав уже, что друга как-то задели ее слова и он хотел бы избавить себя от ее общества. Она схватила с вешалки под рукой свою курточку и выбежала за ним.       — Жень, подожди, — окликнула она его, уже за дверями бара. — У меня же зонтик есть.       Женя резко остановился и, повернувшись к ней лицом, направил на нее непонимающий взгляд.       — Ты куда? — робко спросила Вера, подходя ближе с раскрытым зонтом.       — Просто в тишине хотел постоять пару минут, — и снова непонимание.       — Холодно ведь, а у тебя ноги промокли, — она прикрыла голову Жени зонтом и второй рукой крепко обняла его. — Я думала, ты обиделся.       — С чего бы это? — пробормотал он ей в шею, крепче сжимая подругу в объятиях.       — Ну из-за моего сравнения тебя и…       — Вер, ты в своем уме? На что тут обижаться, если все, что ты сказала — правда? — хмыкнул Женя, вдыхая запах Вериных волос.       — Я тебя люблю, — прошептала она.       — Кажется, я это уже когда-то слышал, — засмеялся Женя, беря Веру за плечи и мягко отстраняя от себя.       — Ну ты и… и… — возмутилась девушка и легонько ударила его кулаком в плечо.       — Урод?       — Друг.       Постояв на свежем воздухе еще минут пятнадцать, друзья вернулись на заседание, но уже никого не слушали. Им не было дела до горячо спорящих участников, которые никак не могли прийти к единой трактовке книги. Вот вам и современная литература, принимайте. Они заняли свое прежнее место и продолжили болтать о своем. Пили чай (Вера — зеленый, Женя — черный с лимоном), перекидывались парой фраз с Лукашом, который подходил к ним каждые десять минут, чтобы долить кипяток или предложить попробовать новые десерты, продолжали детскую игру, придумывая истории для студентов, и просто наслаждались моментом.       — А он что тут делает? — вдруг насторожилась Вера, заметив вошедшего мужчину.       Сердце на секунду остановилось и пропустило глухой удар, отозвавшийся где-то районе позвоночника, и Женя почувствовал, как его конечности онемели. Поначалу он испытал прилив злости, подумав, что вошел Григорий, и хотел было уже возмутиться, но потом увидел, что это был вовсе не преподаватель Веры. Никто, кроме нее самой, даже не заметил его появления, и мужчина, сняв тяжелое пальто, прошел вглубь зала, точно невидимка, и устроился за маленьким столом, до которого едва доходил свет ламп на потолке.       — Кто это? — резко выпалил Женя.       — Не знаю. Никто, — холодно, и даже как будто бы нервно, отозвалась девушка и встала с дивана, направляясь за новой кружкой чая.       Представляю, как сейчас обрадуется Лукаш, — хмыкнул он, стараясь не смотреть в сторону темного стола. Тем временем знакомая Веры рассуждала об эмоциональном влиянии повествования, преподнесенного через письма героев. Узнавание происходит через уста самих персонажей или второстепенных лиц, но не напрямую, а опосредованно, и с этим Женя не мог поспорить. А вот с заявлением незнакомой ему женщины мог. Она утверждала, что основная мысль любви затерялась между строк с описанием будничной рутины. Какая еще мысль любви? Что она несет? Он не удержался и посмотрел на недавно вошедшего мужчину, ему почему-то стало интересно, как бы он на это отреагировал. Вот только не был уверен, что тот вообще понимал, куда попал. Конечно, Женя узнал его. Узнал по темным аккуратно уложенным волосам, по статной хромающей походке, по правильным чертам лица и небольшой горбинке на носу. Парень потряс головой, отгоняя ненужные мысли и стал искать глазами Веру. Особого труда поиски не составили — она стояла обласканная светом на баре и мило общалась с Лукашом. Чего и стоило ожидать. Женя еще раз окинул взглядом присутствующих — студенты, подростки и люди, более старшего возраста — и ему показалось, что они все как одна большая книга, страницы которой связаны воедино общим текстом, а он — всего лишь строка в благодарностях от автора. Он не выдержал и перебил вычурно разодетую дамочку:       — Это роман не о любви, а о свободе, — выдал на одном дыхании и заметил, как удивленные десятки глаз навели на него свои прицелы. — Освобождение от бремени, возложенного на людей предыдущими поколениями, освобождение от чужого мнения в пользу свободы личности, освобождение от собственных страхов — вот, о чем это, — не давая ударить по нему, он решил наступать первым. — Тема оставленного наследия и поиска мнимого рая выдвигается вперед, а не любовь. Любовь — это лишь подспудное чувство, стоящее после свободы. Травма и желание освободиться от этой самой травмы объединяют все три части этой книги.       — Молодой человек, научитесь читать между строк, — выдала женщина с недовольной гримасой, — лучшее наследие — это любовь, которую мы вкладываем в своих детей, соответственно, люди, а не что-то иное, становятся нашим главным наследием.       — «Человек — это худшее наследие, потому что человек непредсказуем по определению», научитесь читать сами строки, — огрызнулся Женя, цитируя строки из второй части книги. — Человек — это не только продукт старания родителей, это личность, подвергающаяся влиянию социума. Чтобы стать хорошим наследием, он должен освободиться от навязанных ему догм и начать думать своей головой.       Женщина хмыкнула, но продолжать не стала, видимо, в силу иссякнувших аргументов. А кому понравится, что его публично поставили на место, да еще и высмеяли? Женя, наконец выговорившись, тоже сел на место и наткнулся на восторженный взгляд вернувшейся Веры. Теперь подруга сияла не потому, что так падал свет, а от полученных комплиментов, что еще больше заставило его успокоиться. Он, слегка подрагивающими от пережитого волнения пальцами, взял горячую кружку с чаем и сделал жадный обжигающий горло глоток.       — Это что сейчас было? — красивая улыбка, точно нарисованная искусной кистью молодого художника, появилась на лице Веры.       — Крик души, — абсолютно спокойно ответил он и, скользнув взглядом по ее лицу, полному удивления, рассмеялся. — Ты всегда мне говорила, что следует давать волю своим чувствам.       Раньше с ним такого не случалось — выражать во всеуслышание свое мнение, да еще и в виде неоспоримых контраргументов в ответ на завиральные декламации. Он ощущал себя востребованным адвокатом во время судебного заседания, который отстоял честь невиновного и снял с него ложные обвинения. Приятное чувство. Что ж, наверно, все-таки люди не зря приходят в этот бар по пятницам. Он-то думал, что им просто прельщает идея порисоваться перед публикой, но получив колоссальное облегчение от покинувших его голову мыслей, расценил это своего рода терапией. Теперь и такое безудержное рвение Веры на заседания стало ему понятно, здесь она могла высказываться о волнующих ее темах, не получая осуждения, — все ведь прекрасно понимают, что не стоит брать на личный счет возникшие противоречия при обсуждении литературы. Cuanta gente, tantas mentes, — вспомнил он слова Веры, которая в любой ситуации использовала эту испанскую поговорку. Что-то вроде нашей «сколько людей, столько и мнений».       Забывшись в лучах кратковременной славы, Женя не заметил, как нему подошел худой белокурый парень в футболке, на которой красовалась обложка самого популярного альбома «Pink Floyd», и адресовал ему:       — Привет, меня Костя зовут, — парень протянул Жене руку, и тот сразу ее пожал и представился в ответ, чтобы не сойти за невежу. — Слушай, я э-э… короче, я хотел с тобой познакомиться. Ты же в консерватории Рахманинова учишься? Я тебя видел, ты круто играешь.       — Спаси-ибо, — протянул он, все еще не понимая, к чему все идет.        Женя вспомнил, что уже видел этого парня раньше, не в консерватории, а как раз-таки в книжном клубе. Этот Костя пришел тогда в дурацкой синей кепке и сверлил его взглядом и теперь, судя по всему, не собирался отступать от намеченной цели.       — Может, мы с тобой как-нибудь погуляем? Ты классный, — парень взял со стола салфетку и нацарапал свой номер телефона, — напиши мне, если возникнет желание, — двумя пальцами он пододвинул салфетку к Жене.       — Я вообще-то не… — он почувствовал себя крайне неловко, потому что ему еще никогда не приходилось кому-то отказывать, — не думаю, что это очень крутая идея. Просто я не готов сейчас «гулять», понимаешь?       — Ладно, но ты все равно можешь мне написать, если передумаешь, — лукаво подмигнув, парень скрылся из виду.       Э-эм, окей, что это вообще было? — вечер не переставал его удивлять. Сегодня для него уже случилось много «впервые», хотя день еще даже не закончился. Раньше с ним никто не знакомился по собственной инициативе, поэтому этот Костя его немного ошарашил своим жестом. И как он вообще узнал? У меня что, на лице все написано? Однако салфетку Женя все же спрятал к себе в карман, благополучно забыв о ней через некоторое время.       Он снова посмотрел на мужчину, почему-то никак не дававшего ему покоя, и ему показалось, что этот молодой человек откровенно посмеивается над студентами, собравшимися в баре, чтобы обсудить серьезную литературу. Когда речь брали организаторы, он скучал, уткнув взгляд в телефон, но когда кто-то начинал с умным видом доказывать свое «уникальное» мнение, он поднимал голову и, кажется, прислушиваясь, неодобрительно качал ей из стороны в сторону.       — Мне не совсем нравится такая композиция в произведениях: сначала повествование от первого лица, потом вообще какие-то бесконечные письма ни о чем, потом опять от первого лица. Слишком много ненужных деталей и заумных слов, — выхватив из беседы данную реплику, сказанную пареньком с длинными волосами, собранными в низкий хвост, Женя чуть не подавился чаем.       Пожалуй, с поговоркой он поспешил, здесь больше подойдет цитата дедушки: «нехрен рот раскрывать, если оттуда мухи летят». Понятное дело, что о вкусах не спорят, но бывают же люди, как этот парень, например, к которому вопреки всевозможной логике ну никоим образом нельзя было применить пословицы Веры, подчеркивающие важность толерантности. Из испанского ему можно было приписать разве что стыд, потому что даже женщина, активно выступавшая за идею любви, сидела теперь, склонив голову и прикрыв глаза рукой.       — Прости, что ты имеешь в виду, говоря о заумных словах? — не выдержал мужчина, занимавший тот самый темный столик, и все резко обернулись, с непониманием таращась на новую фигуру на шахматной доске.       Снова этот голос, — мелькнуло в мыслях Жени. Его он тоже узнал, приятный тембр с правильной расстановкой пауз, точно филигранно исполненное произведение на фортепиано, даже сам Женя так не говорил, — его талант заключался в слухе, а не в речи. Ему нравился голос Веры, потому что звучал плавно и мелодично, хотя иногда проскальзывали слишком высокие звуки. Нравился голос дедушки, родной и мягкий, с едва уловимой старческой хрипотцой. Нравился голос матери и отца, когда они хвалили сына за успехи в музыке и учебе. А теперь ему понравился этот, новый, голос.       — Ну, э-э, — растерялся парень с хвостом, — все эти названия блюд и растений, всякие там термины, типа, «трансцендентный», «визионерский», «утопичный», — от прежней уверенности и порыва высмеять современную прозу не осталось и следа.       — Можешь не продолжать, я тебя понял. Конечно-конечно, ты прав, — молодой человек повернул голову в сторону приободренного парнишки и с какой-то хищной, едкой улыбкой, так что его оскал блеснул из темноты, добавил, — но я тоже оказался прав. Прав в своем выводе, что не всем дано думать головой. Эти сложные слова, — слово «сложные» он пальцами взял в кавычки, — которые ты перечислил, написаны в аннотации на обратной стороне. Если человек не может понять, что указано в рецензии, возможно, — он выставил руки вперед ладонями в оправдание и слегка пожал плечами, — возможно, ему не стоит читать такую литературу, а стоит обратить свое внимание на сказки. У Братьев Гримм очень интересные сказки, такие захватывающие, думаю, тебе понравится. Ну а названия блюд и растений там даны, чтобы раскрыть культуру эпохи и страны, про которую ты пытался читать, но тебе эта информация уже не поможет, — мужчина, должно быть, сделал разочарованное и в то же время сочувствующее выражение лица, как думалось Жене, говоря своим видом, мол «с кем не бывает».       Вера молча смотрела на раздосадованного парня, но не собиралась вступать в полемику, хотя по ней было видно, насколько ей этого хотелось. Женя просто находился в легком шоке, он-то думал, что это он нагрубил той женщине, но по сравнению с тем, что он сейчас услышал, стало понятно, что главный «злодей» сегодняшнего вечера явно не он. Женя даже не знал, что думать на этот счет, и стоит ли ему встревать в разгорающийся конфликт. Хотя зачем? Он и сам думал все то же самое, но в жизни не решился бы высказать это вслух, да еще и в такой грубой манере.       — Может, вы нам тогда объясните значение упомянутых терминов, раз вы такой умный? — вступилась за парнишку Надежда, и что-то подсказывало Жене, что зря она решила в это полезть.       — С удовольствием, кто-то же должен заниматься просвещением народа, — молодой человек продолжил говорить, не вставая с места и оставаясь за пределами световой границы, поэтому многим приходилось присматриваться, чтобы разглядеть его лицо. — Термин «трансцендентный» в философии обозначает все то, что невозможно проверить опытным путём, что не поддается эмпирическому познанию, например, Бог, число «Пи», бессмертие души. Ему противопоставляется другое понятие — «имманентность», то есть то, что может быть познано на личном опыте. И, конечно, не стоит путать термины «трансцендентный» и «трансцендентальный», потому что второе обозначает то, что мы имеем до познания и что создает для нас возможность этого самого познания, — он встал со стула, уперся руками в стол, однако с места не сдвинулся. — Простой пример: я сейчас стою перед вами, но вы не можете отчетливо меня рассмотреть, потому что я нахожусь вне зоны досягаемости диффузного отражения светового потока в этом баре. При этом вы понимаете, что перед вами стоит мужчина, видите его силуэт, можете даже предположить возраст, опираясь на звучание голоса, но что это за мужчина и как он выглядит, об этом вы можете только догадываться. Чтобы понять, что я из себя представляю, вам нужен свет. Можно, сказать, что трансцендентальность — это и есть недостающий свет, который поможет вам познать человека, вещающего вам какие-то «заумные» речи, — наконец он сделал шаг вперед, быстро перенеся вес на правую ногу, и предстал в полном обличии. — Кто-нибудь знает, в чью философия я пытался вас посвятить? — так же невозмутимо поинтересовался он.       Десятки пар глаз с неумалимым любопытством разглядывали мужчину.       — Это Кант, — мгновенно среагировал Женя, испугавшись маячившего на горизонте упущенного шанса завести диалог.       Нет смысла скрывать, что Женя заинтересовался этим человеком еще на первом заседании книжного клуба и периодически вспоминал о нем, гадая, кто был этот незнакомец, с которым он сцепился взглядом. Женя обожал загадки, особенно если этими загадками были люди. К сожалению, поле для мозговой активности в данном случае было невелико, так как большинство людей — это открытые книги, а к некоторым даже прилагалась инструкция, справочник или учебник. На этом строилась игра Веры, — подмечая те или иные особенности личностей, они догадывались, что за люди их окружают, и должны были придумать совершенно невероятную историю их жизней, не перекликающуюся с достоверными фактами, хотя зачастую пренебрегали правилами и навешивали бедолагам социальные клише.       Женя хорошо разбирался в людях, но все же оставались единицы, к которым он не мог подобрать нули для получения верного информационного кода. И именно такой единицей Жене представлялся этот молодой человек. Хотя парочку вещей он все же мог о нем сказать. Рост — примерно метр девяносто (может, чуть ниже, смотря какой высоты подошва на его обуви), вероятно, имеет высшее образование, (только вот в какой сфере, определить он затруднялся, так как философия входит в общих курс обязательных дисциплин многих специальностей), возраст — лет двадцать пять (опять-таки возможна погрешность в расчетах, но точно не больше тридцати), определенно при деньгах (судя по последней модели его телефона, часам, пиджаку и ремню), не скупится на нелестные высказывания в адрес людей, из чего можно заключить, что он заносчивый ханжа (правда, обладающий определенным обаянием). Ну и голос, бесспорно, — лирический баритон, в этом Женя не сомневался.       — Приятно слышать, — мужчина улыбнулся одним уголком губ. — А что скажешь насчет «ненужных деталей» и писем? — поинтересовался он и, взяв со своего столика стакан с чем-то крепким, по цвету напоминавшим ром или виски, двинулся прямо к Жене.       Парень успел заметить, что это была его первая и единственная порция спиртного за вечер, так как мужчина не вставал до этого с места и Лукаш к нему не подходил, значит повторение истории первого заседания маловероятно. И слава Богу, существование которого осталось непознанным, а следовательно, трансцендентным. Собирая мысли в кучу, он какое-то время молчал. А когда уже готов был дать ответ, заметил, что мужчина тоже внимательно изучал его, скрестив руки на груди, и стакан его нашел удобное местечко на чужом столе, возле которого тот и стоял.       — Детали не могут быть ненужными, — робко произнес Женя, сразу же взглянув на оппонента, но не смог распознать ни малейшей реакции, — зачастую в них кроется вся глубина. Мы думаем, что это просто предметы, просто пейзажи, просто диалоги, но именно они передают нам основной тон произведения, служат лейтмотивом. Взять, к примеру, упоминавшиеся в первой главе блюда, через введение их подробного описания, подчеркивается контраст между бедными и богатыми слоями общества. А письма — это интересный прием композиционной организации текста, к тому же очень удобный, так как можно не вдаваться в подробности и пропускать значительные временные промежутки, не теряя при этом смысла и сильнее влияя на читателя. Мы становимся ближе к героям, потому что думаем, будто нам открылась некая запретная тайна, будто мы случайно подсмотрели их жизнь, прочитав письмо, адресованное кому-то другому.       — Женя сегодня в ударе, — посмеялась Катя, обращаясь к подруге громче, чем рассчитывала.       — Он всегда мне нравился, — с гордостью произнесла Ксюша. — Жаль, что он не учится в нашем университете, представляю, какие интересные семинары по литературе у нас бы были.       — Ты, вроде бы, говорил, что поиск свободы связывает все три части, — мужчина потянулся за пустующим стулом и, подставив его к столу спинкой вперед, присел, уперевшись в нее локтями. Он смотрел Жене в глаза, и взгляд этот создавал особое напряжение, давящее и сбивающее собеседника с мысли. — Не кажется ли тебе, что Дэвид изначально был свободен? — он склонил голову на бок и всем своим видом старался показать свое превосходство над людьми, находящимися в баре.       — Если пророчимый ему брак по расчету — это свобода, то так тому и быть, — он хмыкнул и поднял бровь, ожидая ответных действий.       — Ну сам посуди, Дэвид живет в Свободных Штатах, дедушка собирается оставить ему огромное наследство, подыскивает подходящую партию, так чтобы внуку не о чем было беспокоить в дальнейшей жизни. Но Дэвида такой расклад не устраивает, он считает себя скованным цепями, только потому что ему не позволяют сбежать на другой конец страны с парнем, который его потрахивает и водит за нос. Он сам придумал себе образ рая где-то подальше от их династии Бингемов, зато с любовником Эдвардом, что разводит таких богатеньких пареньков, как Дэвид, на неприличные суммы, — ирония в его голосе не могла остаться незамеченной. Он уже не пытался кому-то что-то доказывать, говорил спокойно и с интересом наблюдал за поведением окружающих. Складывалось впечатление, что он просто развлекался таким образом, будучи уверенным заранее в своей победе в любом споре.       — Свобода как раз-таки и заключается в том, чтобы не соглашаться на брак по расчету, осмелиться пойти против воли семьи и впервые в жизни рискнуть, прислушавшись к своему сердцу. Этот, как ты выразился, «парень, который его потрахивает» показал ему, что бедность не должна считаться пороком и высмеиваться богатым сословием. Только благодаря своей влюбленности в образ преподавателя музыки, которым прикрывался Эдвард, Дэвид понял, что их Свободные Штаты, где люди могут жить как захотят и любить кого захотят, не такие уж и свободные. А так как райское местечко перестало быть для него таковым, ему понадобился новый рай — выдуманный и несуществующий, — как на одном дыхании высказался Женя и почувствовал, как заалели его щеки.       — Говоришь так, будто это роман эпохи романтизма, — провокации от мужчины сыпались одна за другой, но Женя не собирался сдавать позиции. Раз он решился идти в битву, то нужно выстоять до конца.       — Для романтизма он слишком… — Женя, сделал паузу, пытаясь подобрать правильное слово, — слишком трансцендентный, — наконец сказал он.       — А может вы уже дадите слово другим? — воспользовавшись обескураженным состоянием Жениного оппонента, ворвалась в их диалог одна смелая студентка.       — А мне очень понравились ваши мысли, — с улыбкой на губах, адресованной молодым людям, и с возмущением на лбу, адресованным студентке, воскликнула знакомая Веры.       — Нам тоже очень понравились ваши мысли и мнения всех присутствующих, — Катя встала, говоря на пару тонов громче, чем велось обсуждение, — но боюсь, что нам придется заканчивать. Бар скоро закрывается. Думаю, что это заседание войдет в историю клуба, как самое долгое и бурное.       — Скажите ему «спасибо», — пробубнила дамочка-отстаивавшая-любовь, кивнув в сторону мужчины, хромающего к своему темному столу, с расчетом на то, что ее услышат.       — Спасибо, — отозвался он же, благодаря самого себя, и усмехнулся.       Спасибо, — тихонько прошептал Женя, оставаясь неуслышанным.       Их язвительные реплики не остались без внимания, и все засмеялись, заканчивая собрание на доброй ноте. Народ медленно собирался и покидал помещение, оставляя за собой бесконечные дверные хлопки. Женя сидел без движений еще какое-то время, молча уставившись в свою пустую кружку и пытаясь унять частое сердцебиение. Идя сюда, он даже не предполагал, насколько странным образом мог обернуться этот вечер. Думал послушает мнения, поговорит с Верой и как обычно вернется домой, где его уже будет ждать дедушка с новыми сплетнями и готовым ужином, а завтра повторится все то же самое, только вместо книжного клуба он будет давать урок скрипки восьмилетнему мальчику Саше. Но вряд ли у него получится заснуть после такого насыщенного эмоциями дня.       — Ты, звезда вечера, ты меня вообще слушаешь? — Вера недовольно пихнула его в бок.       — Что?       — Я спрашиваю, ты сумку мою не видел? — только теперь Женя обратил внимание на суетящуюся подругу. — Пойду на баре посмотрю, а ты пока подожди меня на улице, — девушка тут же испарилась из виду.       Как же не хотелось покидать тепло заведения и идти по промозглой улице сорок минут пешком, потому что последний автобус ушел около часа назад. За это время Женя даже позабыл о своих промокших кедах и футляре со скрипкой, который он не успел занести домой. Он заметил, что бар мгновенно опустел, по крайней мере большинство студентов уже разъехались на такси. Оставались только постоянные посетители в лице горемыки, Надежды и седого старичка, а также Вера и Лукаш. Темный столик тоже оказался пуст и, заметив это, Женя быстро огляделся по сторонам. В баре его уже не было. Распознав знакомую фигуру за окном, он поспешно схватил скрипку и выбежал на улицу. Черт, как холодно. Зубы мгновенно застучали, и сам он задрожал, но сделал вид, будто вовсе не чувствовал пронизывающего ветра.       Мужчина курил, попутно отвечая кому-то на сообщение, и не обращал на Женю внимания. Длинные пальцы подносили сигарету ко рту и застывали в таком положении, пока он не допишет начатое предложение, и только потом фильтр касался губ. Так повторилось несколько раз до момента, когда он наконец не повернулся на глазеющего на него Женю.       — Ты что-то хотел? — будничным тоном спросил он, понимая, что молчание затянулось.       — А, да… — парень смутился и неосознанно стал ковырять асфальт носком кеда, — я хотел сказать, что мне было приятно с тобой пообщаться. Кстати, я Женя, — он протянул дрожащую от холода руку, — Женя Романовский, — добавил он фамилию, сам не понимая зачем. Видимо, для большего впечатления.       Мужчина посмотрел на него в упор, старательно пряча ухмылку, и пожал протянутую руку. Его рука оказалась теплой, в отличие от Жениной. Теплой и крепкой, хотя пальцы были длинные и аристократичные, на вид напоминавшие персы какого-нибудь почившего графа.       — Виктор, — представился он в ответ, — Виктор Нойманн.       — Очень прият… — не успел Женя договорить, как его оборвал телефонный звонок.       — Подожди секунду, мне надо ответить.       Виктор отошел в сторону и принял вызов. Женя мог только догадываться, о чем говорил человек на другом конце провода, но судя по раздраженному тону мужчины — о чем-то весьма неприятном. Он стоял к Жене спиной и нервно покачивался с одной ноги на другую, будто забыв о собственной хромоте. Парень не знал, куда себя деть, он жутко нервничал, дрожал от холода и надеялся, что успеет закончить разговор, пока Вера не вышла на улицу. Он похрустел пальцами и, заприметив выступающий снаружи бара подоконник, присел на самый краешек, продолжая прислушиваться к телефонному разговору. Мужчина злился. Из-за сильных порывов ветра Женя мог разобрать только обрывки фраз. «Я не собираюсь это выслушивать», «мне на них наплевать», «вызови себе такси, я не приеду» и «разговор закончен». Услышав последнюю фразу, Женя подорвался и вернулся на свое прежнее место.       — Так что ты хотел? — настроение Виктора было безоговорочно испорчено, поэтому прозвучало довольно грубо.       — Я просто подумал, не захочешь ли ты продолжить это общение? Ты очень интересный собеседник и…       — Продолжить в каком плане? Мы, кажется, уже все выяснили, ты остался при своем мнении, я — при своем, — перебил мужчина, злясь еще больше из-за того, что Женя никак не мог дельно сформулировать свои намерения.       — Ну, знаешь, когда человек симпатизирует тебе, хочется пообщаться с ним еще, — большую откровенность он не мог себе позволить, в душе и так велась борьба неловкости со стыдом и тревогой, а дыхание сбилось на последних словах настолько, что предложение прозвучало крайне скомкано.       — Ты гей, что ли? Или я чего-то не понимаю? — слишком беспардонно уточнил Виктор, казалось бы, вовсе не замечая этого. — Поначалу ты показался мне смышленым, — он обреченно вздохнул. — Не знаю, что ты там себе навыдумывал, но я не голубой. Я не терплю подобную мерзость. Ты поменьше читай современных романов, они плохо на тебя влияют, или лучше обратись за помощью, могу даже дать номер хорошего психотерапевта.       Жене показалось, что он сейчас упадет коленями прямо в лужу. В своей жизни он слышал много гадостей в свой адрес, но научился мириться с тем, что говорят озлобленные и недалекие люди. Несмотря на это, сейчас услышать такое он не был готов. Ему словно дали пощечину, — так у него горело лицо и страдало чувство собственного достоинства. Да и кто? Человек, которым он восхищался весь вечер. Женя, немного шатаясь, сделал шаг назад и, поравнявшись с дверью бара, увидел выходящую Веру. Какая же она прекрасная и светлая, — в моменте прошептал он губами. Вера никогда бы с ним так не поступила, у нее бы даже язык не повернулся сказать такое.       — У тебя еще какие-то вопросы? — добил его «бесспорно лирический баритон».       — Ни единого, — прошептал Женя и повернулся к радостной подруге.       Вера заметила перемену на его лице, и веселая улыбка пропала, когда она увидела садящегося в дорогую машину Виктора.       — Что случилось? — обеспокоенный тон Веры привел его в чувства, и Женя улыбнулся.       — Душевный слом героя, — вспомнился ему Гульченко, и горячая слеза упала в лужу.