Голодранцы

      Музыкальная волна прекрасно настроена под вкусовые предпочтения своего слушателя. Сначала она позволяет в очередной раз восхититься «Богемской рапсодией» — прекрасный выбор для созерцания с автобусной остановки постепенно просыпающегося города и борьбы с желанием наплевать на все и вернуться в теплую постель. Далее проигрывает пару песен Кино — они как ничто другое замечательно аккомпанируют бегу за единственным подходящим отъезжающим автобусом, который, бывает, пропустишь, задумавшись о своем. За ними всегда следует что-то из Синатры — мелодии его песен хорошо сопровождают читаемую в автобусе книгу, добавляя описываемым в ней событиям особого шарма. Наконец, не изменяя ежедневному ритуалу, басы неизменных Битлз — с ними с легкостью преодолеваешь небольшое расстояние от остановки до университета, покачивая бедрами в такт и одними губами беззвучно напевая уже заученный наизусть текст.       Обычно Вере хватало ее привычного плейлиста ровно до того момента, как она войдет в аудиторию, займет свое место у окна и снимет наушники, позволяя шуму окружающего мира прийти на смену мотивам любимых песен. В то время как все медленно, но верно летело к чертям, наполняя существование Веры сумасшествием и полнейшим хаосом, такое утро с тщательно подобранными музыкальными треками оставалось единственной стабильностью в ее жизни, дарующей некоторое успокоение. Оставалось до этого дня, ведь сегодня что-то пошло не так с самого начала: встал не с той ноги, так говорят? Что же, встать с «той» ноги, наверное, и не представлялось возможным для человека, который всю ночь не мог уснуть из-за шума в гостиной — звон бутылок, громкая музыка и голоса посторонних тяжело назвать убаюкивающей колыбельной, не находите? — проснулся на двадцать минут позже нужного и вследствие этого не успел выпить кружку столь необходимого кофе. Взвесив все «за» и «против» Вера пожертвовала своим внешним видом: наспех выполнила привычный утренний ритуал и все к нему прилегающие водные процедуры, нацепила вчерашнее платье, на скорую руку собрала волосы в неопрятный пучок и поспешила на остановку. При таком раскладе у нее оставался лишний десяток минут на то, чтобы забежать в кофейню рядом с университетским корпусом и именно там заполучить желаемую дозу кофеина.       Казалось бы, этот пластмассовый стаканчик с жидкостью внес краски в это утро и позволил ей ненадолго забыть о том, что его же и омрачило, однако происходит непредвиденное: Джон Леннон вытягивает свою последнюю на сегодня ноту, а Вера все еще не на пороге университета, и тогда та самая хорошо знающая ее музыкальная волна предательски подкидывает самые ненавистные аккорды, вынуждая девушку яростно выдернуть наушники из ушей и окунуться в атмосферу городской суеты раньше положенного.       Говорят, музыка как ничто иное способна пробуждать в нас то сказочное чувство ностальгии, обязательно влекущее за собой впоследствии некую тоску по былым временам или тем моментам, о которых сейчас остается лишь с улыбкой вспоминать. Достаточно лишь нескольких звуков определённой песни, чтобы непрошеное воспоминание уже овладело твоим сознанием, не позволяя больше думать ни о чем другом — лишь судорожно вспоминать и вспоминать без остановки. И ты как безумец вспоминаешь, повинуясь играм разума, как наяву видишь каждую деталь произошедшего, вновь переживаешь эти события, только вот уже с явным пониманием того, чем все это закончится и где ты окажешься в итоге.       Вера никогда этого не отрицала и порой сама попадала под влияние музыки, вороша в памяти моменты своей жизни, начиная от искрящихся счастьем, заканчивая отбирающими желание продолжать существование. Причем, будет справедливо заметить, что большинство из моментов первого типа переходят во второй, стоит лишь переосмыслить их сквозь призму времени. Например, любимая мамина песня, которую они беспрекословно включали на старом магнитофоне во время генеральной уборки: мама моет окна, звонко подпевая попсовому артисту, а Верочка с чувством отбивает шваброй примитивный ритм по перевернутому ведру. Тогда эта песня играла каждую субботу, а теперь по субботам у мамы болела голова. Или мелодия, напоминающая о ее знакомстве с лучшим другом — маленький мальчик робко и несмело водил смычком по скрипке перед небольшим количеством людей, собравшихся в актовом зале школы в честь Восьмого марта. Тогда он был не уверен в своей игре и еще пока неопытен: совершал ошибки и сбивался, вызывая у людей не более чем умиление и жидкие аплодисменты (громче всего по актовому залу разносился отчаянный стук Верочкиных ладошек), а теперь с закрытыми глазами исполнял шедевры и заставлял людей захлебываться в слезах (Верины аплодисменты утопали в чужих овациях). Или вот еще: песня, под которую она в лагере танцевала медленный танец со взрослым вожатым, ощущая всю прелесть первой влюбленности. Тогда она еще грезила о чистой искренней любви, приносящей лишь счастье, а теперь не позволяла себе раствориться в этом губительном чувстве. Или даже незамысловатая мелодия, которая играла по радио прекрасным июньским вечером, когда они с бабушкой лепили пельмени и та рассказывала маленькой Верочке о том, как отважно сражался ее отец на войне, где героически и погиб, так и не увидев свою дочь. Тогда она еще верила в смелых героев, жертвующих своей жизнью за честь страны, и бесстрашных рыцарей, совершающих подвиги ради прекрасной дамы, а теперь, когда узнала, что отец простой трус, сбежавший, услышав о беременности ее мамы, держала дистанцию (по крайней мере, давала себе установку на это) с животными, какими ей представлялось подавляющее большинство мужчин.       Острые аффективные реакции, которые вызывала музыка, заставляя копаться в памяти, существовали в жизни Веры, бесспорно, но больнее всего она била по ней своим умением вызывать ассоциацию с людьми: ярче всего определенная песня могла нарисовать ей образ конкретного человека. Так и чудесный Адриано Челентано заставил ее сейчас замереть посреди улицы и вспомнить о грубых подушечках пальцев, шершавых ладонях, хриплом голосе и едкой насмешке в нем, постоянном запахе сигарет и тяжелом одеколоне с древесными нотками, плотной синей рубашке и черном пальто, излишней самоуверенности в глазах и по-девичьи длинных ресницах. Всего лишь несчастные пару нот, а она уже не могла остановиться: Вера брела не по широкой аллее, ведущей к корпусу, а по узкому коридору квартиры, ведущему к нему. Видела не лавочки с сонными студентами на них и открывающиеся магазины, а заваленный книгами и учебниками письменный стол и расшатанную кровать со сломанной ножкой. Она, как в бреду, подошла к пыльной тумбочке рядом с ней и закрыла одиноко лежащую распахнутую книгу, осторожно взяла из пепельницы тлеющую сигарету и потушила о стеклянный бортик. Опять все побросал, — пронеслось в голове. В темной комнате, освещаемой гирляндой из лампочек, одна часть которых разбита, а другая периодически моргает, играла «Confessa» Челентано, не изменяя хозяину квартиры. И как бы Вера ни пыталась этого избежать, она все равно ее слышала: выдергивай провода, разбивай телефон об землю, последуй примеру Ван Гога и отрежь ухо — все тщетно, эта мелодия разливается теплом на груди. Так, в ее сознании уже вовсю раздавался прекрасный мотив, увлекая за собой в глубины памяти.       — Старцева!       Миражи один за одним начали покидать девушку, сладкое наваждение рассеялось, а она лишь устало потерла глаза и обернулась на источник шума позади.       — Ну не докричишься до нее, — состроила обиженную мину одногруппница, — лекция через пару минут начнется, ты чего еле плетешься? Мымра Васильевна такого не терпит, это я тебе как рекордсмен по опозданиям заявляю!       — Черт, — прошипела Вера и взглянула на время на телефоне, подтвердившее высказывание шумной студентки, которая догнала ее, жуя булочку на ходу.       Этого еще не хватало для полной картины, — разозлилась сама на себя Вера, никогда прежде не опаздывающая на занятия, и ускорила шаг.       — И тебе доброе утро, cariña, — усмехнулась девушка, — что с тобой сегодня? Проспала? Или обидел кто? — прищурилась она, — ты только скажи, ты ж меня знаешь, я ему по самое не хочу наваляю…       — Доброе утро, Сонь, — спохватилась Вера, понимая, что нарушила свое непреклонное правило и, поспешив исправить ситуацию, улыбнулась во все тридцать два, — все в порядке, не выдумывай, кто меня обидит?       Внутри у любого из нас своя война, свои преследуемые цели и свои потери. Так с какой же целью отвлекать каждого воюющего от его личного сражения, обременяя мелкими поражениями собственной битвы? — думалось Вере, которая раз и навсегда уяснила для себя эту простую истину и приняла определенную политику. Назовем ее законом о неразглашении.       — И правда, нашу Веру только на руках носить, — подмигнула Соня, вызывая легкий смех у собеседницы, — это самое… а ты испанский сделала? — перебирая пальчиками лямку рюкзака, осторожно спросила она, когда девушки уже заходили в здание.       — Сделала, — кивнула Вера и, понимая к чему идет этот разговор, потянулась за тетрадью в сумку, — про пару ошибок не забудь.       — Луч-ша-я, — по слогам произнесла одногруппница и, расцеловав отличницу с ног до головы, скрылась в дверях женского туалета.       До кабинета, где уже шла треклятая потоковая лекция, Вере пришлось идти в одиночестве по шумному коридору, переполненному опаздывающими студентами и спешащими преподавателями. Девушка перепрыгивала со ступеньки на ступеньку, придерживая подол разлетающегося платья и улыбалась встречающимся ей знакомым лицам, коих ко второму курсу уже насчитывалось бесконечное множество.       — Прекрасно выглядишь, Вера! — пролетая мимо, крикнул ей танцор с потока, с которым они вместе готовили номер ко Дню Знаний.       Если бы, — усмехнулась она про себя, вспоминая помятую челку, выбивающиеся из пучка пряди и полное отсутствие макияжа, но виду не подала и послала дружелюбно-игривый, ничего не значащий воздушный поцелуй провожающему ее взглядом парню.       — Здравствуйте, Павел Саныч! — расплылась в вежливой улыбке Вера, завидев лысого пухленького добряка, преподающего у ее группы английский.       — Хорошего дня, Верочка! — услышала она от стремительно удаляющейся спины.       — Я Вам помогу, — воскликнула девушка, бросившись к почти что ползающей на коленях деканше, собирающей разлетевшиеся в такой суматохе документы.       — Что бы мы без вас делали, Старцева? — благодарно улыбнулась женщина с пышной копной кучерявых волос и, когда все было успешно возвращено на свои места, поспешила дальше.       — Вера, как идет подготовка к конференции? — нагнал ее на четвертом этаже куратор, продолжая свой путь к конференц-залу, который находился рядом с нужным Вере кабинетом.       — Реферат дописан! С презентацией, правда, возникли трудности… но я все почти уладила, — отчиталась она, не сбавляя скорости.       — На вас вся надежда, — сообщили ей напоследок уже известное.       — Вер, силы на пятницу оставь, будем Томаса Харриса обсуждать! — закричали наперебой организаторы книжного клуба, осторожно покуривающие электронную сигарету на подоконнике и дописывающие на коленках друг у друга домашнее задание.       — Дайте угадаю, на меня вся надежда? — засмеялась Вера, цитируя куратора, и остановилась напротив аудитории, нерешительно постучав в дверь.       — На тебя, ягненочек, — весело переглядываясь, поулюлюкали подруги вслед исчезающей за дверями девушке.       Когда веселый гомон коридора, состоящий из тембров знакомых голосов и смеха любимых людей остаётся снаружи, Веру окутывает убивающая тишина, вызванная ее появлением.       — Я никого не впускаю после начала лекции. Покиньте помещение и закройте за собой дверь, — прозвучал суровый голос преподавательницы, даже не обернувшейся взглянуть на опоздавшую студентку.       Несложно всегда оставаться приветливым и жизнерадостным, когда тебя окружают такие же люди с подобным мировосприятием и умением разграничивать личное от публичного. И здесь речь идет скорее не о привычном понимании такого разумного разграничения: многие полагают, что, отделяя сокровенное от всеуслышания, они сохраняют ценность первого — «счастье любит тишину», — гласит народная мудрость. Это мнение вовсе не ошибочно и имеет место быть, однако только задумайтесь о его обратной стороне: разобщение личного и публичного положительно влияет и на последнее. Иными словами, не придавая огласке то приватное и интимное, которым, безусловно, наполнено существование каждого из нас, мы поддерживаем умиротворенность и спокойствие окружающего нас социума.       Общество — это карточный домик, продолжающий свое устойчивое существование до тех пор, пока каждая карта без исключения находится в строю. Стоит одной пошатнуться, поддаться веянию ветра, оказаться деформированной при тасовании колоды — и без того шаткая конструкция рухнет в доли секунды. Цепная реакция. Для того, чтобы тщательно выстраиваемое на протяжении долгого времени было безвозвратно разрушено за считанные секунды достаточно одной нелепой погрешности: помятого уголка, искаженности покрытия, неправильно подобранного наклона. Миг: и все неумолимо летит в бездну, сбивая с ног и утягивая за собой все на своем пути. Утягивая за собой даже те карты, которые безобидно стояли в положенном им ряду, не касаясь остальных.        Представьте себе мужчину, которому с утра хорошенько вынесла мозг жена по поводу до сих пор не отремонтированного унитаза. Этот мужчина — глава маркетинговой кампании, в которой на него в поте лица трудится несколько сотен сотрудников. Он приходит на работу в плохом настроении, снося все у себя на дороге подобно разъяренному быку, среагировавшему на красную тряпку. В роли жертвы на этом этапе его правая рука и хороший товарищ, попадающий под раздачу в тот момент, когда приходит утром и заваливается за его стол с ногами, откупоривая бутылку виски. Подобным образом они начинают каждый свой день на протяжении нескольких лет, но сегодня директор позволил личным утренним происшествиям и вызванным ими эмоциям управлять своим поведением: друг вылетает из его кабинета как пробка из-под шампанского. Под горячую руку товарища босса попадают подчиненные, целый день выслушивая придирки на пустом месте и грубые комментарии. Один из этих подчиненных наталкивается в коридоре на безобидную уборщицу, в тишине и спокойствии выполняющую свои ежедневные обязанности, по своей же неосторожности опрокидывает оставленное ею ведро, но орет на женщину из последних сил, отыгрываясь на ней за испорченное ранее настроение. Женщина, чуть не получившая в этот момент инфаркт миокарда, приходит домой обессиленная и преисполненная всепоглощающей агрессии и застает сына-подростка за компьютером с невыполненными уроками. Она, сама того не желая, срывается на самое дорогое, что есть у нее в жизни. А самое дорогое, что есть в жизни у этой женщины, в сердцах расстается со своей девчонкой из параллельного класса из-за глупой шутки, брошенной ею в интернете. И так до бесконечности. Цепная реакция.       Приходит момент, когда человек попадает в затруднительное положение, выбирая между тем, чтобы поддаться цепной реакции и продолжить нескончаемый ряд разрушений или же воспротивиться ей, не позволив собственной боли влиять на свое состояние и отношение ко всему окружающему. Для большинства это извечная дилемма: тяжело удержаться от отравления существования ближнего, учитывая тот факт, что ты даже не всегда понимаешь, что именно этим и занимаешься. Но есть и те, кто прекрасно отдает себе в этом отчет, но не задумается ни на секунду, прежде чем выкрикнуть режущее слух:       — Так это же Верка Старцева! Ей все можно, ее литератор трахает!       По всей аудитории разнеслись едкие смешки и удивленные возгласы. Кто-то начал возмущенно орать, кидая в выскочку карандаши, ручки и все, что попадется под руку — на войне все средства хороши (а человек, посмевший обидеть всеобщую любимицу, уважаемую и почитаемую во многих кругах, только что разжег международный конфликт); кто-то принялся приободряющее похлопывать его по плечу и возбужденно гудеть. Вера уже ничего из этого не слышала: в голове набатом било одно, заставляя ее отшатнуться как от пощечины, крепко зажмурив глаза. Может быть ей правда кто-то врезал? Иначе почему еще тогда так больно и щеки горят?       Преподавательница, которую, казалось бы, невозможно выбить из колеи, отрешенно замолчала, опустив взгляд в пол.       Вмешиваться в ход времени не является возможным? Тогда почему какие-то неведомые силы сейчас растягивают его, превращая минуты Вериного позора в бесконечно долго тянущиеся часы? Ощущалось, будто она стояла, как вкопанная, не смея двинуться с места и раскрыть аквамариновых глаз, на протяжении нескольких часов. Не реви, дура, — повторяла она себе в тот момент как мантру.       — Тишина, — гаркнула вдруг взявшая себя в руки женщина, — моя специализация — языковой ландшафт, а не половое воспитание, Мазырин, а посему попрошу впредь не выдвигать подобные вопросы на обсуждение во время моих лекций. Это вам предельно ясно?       Гул, поднявшийся в аудитории, стих — все прекрасно знали этого преподавателя в гневе и не смели более нарываться на ее немилость.       — Старцева, — проговорила преподавательница, обернувшись через плечо, — вы долго еще будете тратить выделенные мне по расписанию часы? Будьте так добры, займите свое место.       Вера тихо извинилась и поспешила к машущим ей девчонкам из китайской группы с последнего ряда. Под монотонный голос начавшей вещать лекторши время наладило свой привычный ход, быть может, даже ускорилось, унося все неприятные моменты в хоть и не совсем далекое, но все же прошлое. Этого не было, — повторяла себе Вера.       — Мы убьем его, — защебетали студентки, окружившие Веру со всех сторон, возвращая к девушке гневный взгляд преподавательницы.       — Тише, девочки, — поспешила она предупредить их, — все в порядке, ничего не произошло.       — Ничего не произошло? — опешив, переспросила самая главная заводила всей этой шайки-лейки.       — Она говорит ничего не произошло, — цокнула подружка заводилы, вечно бегающая за ней хвостиком.       — Эта мерзкая рожа оклеветала наш нежный цветочек, которого ничьи грязные руки — уж точно этого чокнутого — никогда не касались! — яростным шепотом заверещал еще кто-то.       Оклеветала, — усмехнулась Вера, устало уставившись в окно, — да вы глаза свои раскройте. На месте вашего нежного цветочка уже давно все сорняками поросло.       — А даже если и касались… — неуверенно начала студентка, падкая на сплетни и уж точно слышавшая много чего интересного о похождениях профессора, — это никого не касается!       — Вот именно, — сказала как отрезала резко повернувшаяся Вера, — и потому давайте-ка лучше слушать Раису Васильевну, мне жутко нравится этот предмет, — улыбнулась она и раскрыла тетрадь, исписанную конспектами и разрисованную яркими фломастерами.       — Мне интересно, какой предмет ей не нравится, — закатив глаза, шепнула заводила.       Суета студенческих будней затягивала Веру, и она не замечала, как пролетали часы занятий, недели постоянной зубрежки, годы получения высшего образования в лучшем вузе города. Она, подобно бывалому наркоману, подсела на эту иглу: на каникулах девушка мучилась от ломки — так сильно хотелось поскорее забыться, завалившись горой из учебников. Лишь во время учебы она получала истинный кайф, стремительно бегущий по венам, и позволяла себе игнорирование всего, что происходило вокруг. По этой причине она сама не заметила, как пролетела большая часть учебного дня, а впереди оставалась заключительная лекция — самая, стоит заметить, морально тяжелая.       Вера любила университетскую столовую: тут было шумно и людно — все смеялись и переговаривались между собой, обсуждая события прошлой недели; тут все становились добрее — когда человек голоден, он непременно зол; тут пахло свежей выпечкой — такой знакомый и родной, отдающий детством, но уже давно забытый запах. Присутствовало здесь некоторое умиротворение, позволявшее отдохнуть после трёх пар и набраться сил для еще одной. Вера пролистывала оставленные ею заметки в статье, которую необходимо было прочитать к занятию, и жадно грызла яблоко.       «С социологической точки зрения новое искусство делит публику на два класса людей: тех, которые его понимают, и тех, которые неспособны его понять», — убеждал Ортега-и-Гассет в своей «Дегуманизации искусства», заставляя читающую его девушку вспомнить о давнем разговоре.       — Новое искусство, очевидно, не есть искусство для всех, как, например, искусство романтическое, — читали ей вслух, лениво перелистывая страницы.       Ей, прикрытой одной лишь белой простыней, лежащей с разбросанными по чужой груди волосами, в крепких объятиях мускулистых цепких рук, в то мгновение, казалось, не способных отпустить ее ни на секунду.       — Ты там уснула? — недовольное.       — Нет, продолжай, — успокаивающее.       — … новое искусство обращается к особо одаренному меньшинству. Отсюда — раздражение в массе, — продолжил он и вдруг резко вскочил с бедной скрипящей кровати, не готовой к подобным маневрам, утягивая за собой простыню и облачаясь в нее подобно древнегреческому богу, — понимаешь, Верочка?! Понимаешь?       — Понимаю, — засмеялась она, пряча лицо меж раскиданных подушек, — ты с ума сошел? Вернись обратно.       — Ни черта ты не понимаешь! Смотри на меня.       — И что же? — заинтересованно выглянула из-под своей крепости, окидывая спятившего мужчину сверкающими глазами.       Под веселый смех девушки он ринулся к письменному столу и накинул на голову взятый с него сплетенный Верой на скорую руку венок из желтых одуванчиков, которые она собрала по дороге к его дому.       — Что ты видишь? Кто я?       — Чокнутый профессор, — не переставая смеяться прошептала девушка, краснеющая при собственнически разглядывающем ее обезумевшем взгляде.       — Боже, — цокнул он и театрально вскинул руки к протекающему потолку.       — Прекрати упоминать имя бога, стоя в таком виде посреди комнаты: с потрепанной книжкой и в держащейся на одном добром слове простыне… ты в него не веришь даже!       — Я верю в новое искусство, — проревел тот и, начав возбужденно метаться по комнате, придерживая простыню, провозгласил, — я, черт возьми, новое искусство! Слышишь, Верочка? Я — новое искусство, а ты — одаренное меньшинство!       — И лишь я способна тебя понять?       — И никто другой, — закивал профессор, будучи твердо убежденным в проведенной им параллели, — они все смотрят и думают… умалишенный. Несет бред, творит чертовщину. Так ведь? Так ведь они все думают, Вера?       — Мне все равно кто что думает, — она вмиг стала серьезной, оставив былое веселье.       — Отвечай на четко поставленный вопрос, — приблизился к Вере ее древнегреческий бог, — что за привычка у вас, у студентов, избегать прямого ответа, неся подряд все, что придет в голову…       — Да, — перебила она, — так они думают.       — Почему?       — Потому что ты ведешь себя как…       — Мимо, Ватсон. Вот тебе домашнее задание, — устало завалился он на кровать, заставляя пружины жалобно скрипнуть, а матрас прогнуться до пола, — дочитай до конца сама, — протянул он ей книгу, — а потом приди и скажи мне то, что я хочу услышать. А пока иди ко мне.       Уже на следующий день Вера летела на велосипеде по быстро запомнившемуся маршруту к его дому, сжимая под мышкой потрепанную книгу. Из-за палящего солнца на изящной груди и скульптурных плечах выступали капельки пота, в лицо дули порывы горячего летнего воздуха, характерная ему влажность завивала ее распущенные волосы, а накрашенные тушью ресницы слегка дрожали от трепета, вызванного предстоящей встречей.       »…когда вещь не нравится потому, что не все понятно, человек ощущает себя униженным, начинает смутно подозревать свою несостоятельность, неполноценность, которую стремится компенсировать возмущенным, яростным самоутверждением перед лицом произведения. Привыкшая во всем господствовать, теперь масса почувствовала себя оскорбленной этим новым искусством в своих человеческих «правах», ибо это искусство привилегированных. Оно содействует тому, чтобы «лучшие» познавали самих себя, узнавали друг друга среди серой толпы и учились понимать свое предназначение: быть в меньшинстве и сражаться с большинством», — водила теперь Вера безжизненным взглядом по строкам, которые собиралась задекларировать профессору в тот жаркий июньский день. Сидя в набитой голодными студентами столовой, она вспомнила, как за секунду обрушились все ее представления о своем ходячем новом искусстве, когда из его квартиры вышла разукрашенная женщина с минимумом одежды на фигуристом теле и прошла мимо нее, кинув, ядовито усмехаясь: «следующая».       — Зачем же подавать надежды? Зачем же ты надеялся? — заметив обескураженный взгляд робко вошедшей следом за вульгарной женщиной Веры, процитировал он тогда «Героя нашего времени», полностью соответствуя главному герою произведения.       Тогда она не нашлась с ответом, да и, наверное, сейчас вряд ли смогла бы возразить на это хоть каким-либо жалким аргументом. Человек сам виновен в своих ожиданиях и выстроенных собственноручно воздушных замках — в этом, как ни крути, оказался прав Григорий Александрович и Печорин, и Ковалевский. Знали же родители, как назвать своего сына, — всегда горько усмехалась Вера, подмечая тончайшие сходства между лермонтовским персонажем и своим профессором.       Эффект Пигмалиона — психологический феномен, при котором ожидания человека влияют на его действия и поступки, и, в большинстве случаев, приводят к повиновению реальности твоим представлениям — сработал здесь наполовину. Девушка позволила собственным надеждам управлять собой, в то время как реальность ничуть ей не подчинилась: осталась таковой, какой и была, разрушив Верины ожидания быстро и без сожалений. Быть в меньшинстве и сражаться с большинством, — тем не менее часто вспоминала подчеркнутую в статье строчку Вера, осознав, что ни та выходка Гриши, ни любая другая не заставили ее перестать растворяться в его руках, — вот она участь человека, восхищающегося новым искусством. Столь неординарным и пугающим своей нетипичностью, но столь же будоражащим и заставляющим поджимать пальцы ног в нетерпеливом ожидании.       Вера сама не знала зачем на днях еще раз перечитывала уже давно отложившийся в голове материал, опять оставляла заметки и черкала текстовыделителем, если еще с того жаркого летнего дня все уже стало предельно понятным и отпечаталось на подкорке сознания. Должно быть, сработал синдром отличницы. Тем не менее, эта самая отличница сейчас сидела с резко пропавшим аппетитом, сканировала унылый вид из окна, о которое разбивались капли осеннего дождя, и задавала себе один вопрос: как она сейчас будет при всей аудитории отвечать преподавателю по теме, которую он когда-то читал ей вслух, облачившись в белую простыню и венок из одуванчиков?       Мысли Веры прервала короткая вибрация телефона, оповещающая о новом сообщении. Она оторвалась от разглядывания дождевых капель, кинула незаинтересованный взгляд на мобильник и приятно удивилась, увидев на экране иконку с фотографией весело улыбающегося парнишки с рыжей копной на голове.       Женечка:       «Сегодняшний вечер. ты. я. мятное мороженое. «Красотка». кино-крыша»       Вера заливисто рассмеялась на всю столовую, узнавая привычную манеру друга формулировать мысль в сети. Тот не особо любил общаться в онлайне.       Ваше сообщение:       «Принято»       «Если имеется такое желание, можешь забрать мой велик и встретить меня возле уника через полтора часа»       Женечка:       «И как ты представляешь себе меня, добирающегося до твоего университета с двумя велосипедами?»       «Дедовский байк не подойдет?»       «Дурацкий смайлик»       Ваше сообщение:       «Жень, если ты хочешь воспользоваться чудесами цифровых технологий и отправить смайлик, то можно просто взять и сделать это, а не имитировать его словами»       Воодушевленная внезапно образовавшимися планами на вечер Вера покинула душную столовую и уверенно направилась на семинар по теории литературы, не страшась больше встречи с новым искусством лицом к лицу. О каких страхах и переживаниях может идти речь, если ее уже сегодняшним вечером ждет просмотр любимого фильма и поедание лучшего мороженого на свете с самым близким человеком?       Девушка получила наивысший балл за выступление на семинаре — профессор заведомо знал, что обсуждаемое давно было ею усвоено, а также приглашение проводить ее до дома.       — До своего, — подмигнув, добавил Григорий и закурил сигарету, стоя на крыльце корпуса.       — За мной уже приехали, — отрезала остановившаяся рядом с ним Вера и кивнула на хмуро поглядывающего в их сторону друга, что прижимал к себе два велосипеда и мокнул под дождем возле старого памятника.       — А твой виолончелист не растает под таким ливнем? — ответили ей, прожигая паренька ненавидящим взглядом.       — Он скрипач, — цокнула Вера и, сочтя это достойным прощанием, поспешила к более приятной компании.       — У меня зонтик есть, — бросил он ей в спину.       — А у него совесть, — не оборачиваясь, прокричала Вера и побежала по лужам прямиком в спасающие, теплые объятия.       Время, проведенное с другом этим вечером, ощущалось как вкуснейший тост с шоколадной пастой, на который ты набрасываешься за неимением чего-либо другого во время сильнейшего голода, от которого сводит конечности и неистово сосет под ложечкой. В момент поглощения лакомства ты находишься на пике блаженства, полагаешь даже, что это самый счастливый миг в твоей жизни, и в эти секунды боль, вызванная затянувшимся дефицитом пищи, притупляется или вовсе сходит на нет. Но этого перекуса недостаточно ведь, когда не ел, казалось, года так три — тост вскоре заканчивается, а неприятные ощущения возвращаются, показывая, что всех приложенных усилий избавиться от них не хватило.       Так и Вера брела к своему подъезду по мрачной, освещаемой одним лишь фонарем улице и с сожалением осознавала: было вкусно, но мало. Пребывание на пике блаженства скоротечно. Часов, которые она проводит с Женей, ей никогда не будет достаточно для утоления того всепоглощающего эмоционального голода, который Вера ощущала на физическом уровне на протяжении уже многих лет. Сейчас она, преисполненная приятными эмоциями после чудесного легкого вечера, наполненного дурацкими шутками и озорным смехом друга, зайдет в старый, пропахший сыростью и травкой подъезд, поднимется по разваливающимся и запачканным чьей-то кровью и засохшей спермой ступеням на четвертый этаж, откроет дверь своей квартиры со сломанным звонком, и все приятные эмоции безвозвратно растворятся в запахе дешевого шампанского, отборной конопли и приторных духов матери. Веселый Женин смех, который до этого момента еще был жив в памяти, постепенно утонет в звоне бутылок, фальшивом пьяном голосе, старательно вытягивающим высокие ноты в домашнем караоке и гомоне посторонних голосов или же в мертвой тишине, разбавленной лишь тихими мамиными всхлипами и непрекращающимся шепотом, бормочущем молитвы — это как лотерея, только без приятных призов: никогда не знаешь, какое состояние родного человека ты застанешь на этот раз.       Первый вариант развития событий хуже: при таком раскладе Вера потратит несколько долгих часов на то, чтобы прогнать захмелевшую и обкуренную толпу, которую мама ошибочно называет друзьями, потом отведет столько же времени на то, чтобы привести в порядок своего родителя — помочь ему справиться с накатившим приступом тошноты, напичкать необходимыми таблетками, выслушать гневную тираду, умыть, переодеть и уложить спать — и только после этого обессиленно рухнет на свою кровать, тая надежду вздремнуть хоть часик перед тем, как зазвенит утренний будильник.       Именно поэтому Вера облегченно выдохнула этим вечером, когда, войдя в квартиру, не услышала ничего, кроме неразборчивого бормотания, доносящегося из маминой комнаты. Она прошла дальше по темному коридору, намереваясь проскочить сразу в ванную комнату, как можно дольше оставаясь незамеченной. Внимание девушки в этот момент привлек единственный источник освещения в квартире — тусклая полоса света из приоткрытой двери дальней комнаты, в которой мама сидела коленями на холодном полу и взывала к помощи Бога. Вера поморщилась, словно блики догорающих в маминой спальне свечей ослепили ее, и тихо прикрыла дверь, оставаясь в кромешной темноте. До ванной добиралась на ощупь.              

***

             — Безумный маньяк с… скажем так, гомосексуальными наклонностями и явными психическими отклонениями похищал, убивал молодых женщин и, как выяснилось в развязке, безжалостно сдирал с них кожу для изготовления «костюмов», с помощью которых он собирался совершить свое… перевоплощение, — где-то на фоне разносился монотонный голос, принадлежавший незнакомому человеку.       Будоражащая разум история, не правда ли? Некий психопат совершает ряд серийных убийств и долгое время остается незамеченным, продолжая издеваться над несчастными женщинами. При прочтении книги Томаса Харриса «Молчание ягнят» или же при просмотре одноименного фильма, большая часть аудитории с замиранием сердца следит за поимкой особо опасного преступника, совершающего зверства.       Бла, бла, бла, — думала Вера, иной раз доставая с полки столь полюбившуюся книгу, — эту часть мы пропускаем. В отличие от большинства зрителей и читателей, она игнорировала раскрытие преступления, считая это ничем иным, как вспомогательной линией, идущей лишь на фоне основного действия — развития той необъяснимой и запретной связи, которая возникает у агента ФБР — Клэрис Старлинг — и заключенного-маньяка — Ганнибала Лектера. Начинающего детектива отправляют в настоящее логово зверя — к опасному преступнику-каннибалу, ранее являвшемуся высококвалифицированным психологом, который может помочь в расследовании дела и натолкнуть на верный ответ. Вот что поистине призвано будоражить разум.       — … единственный человек, которого доктор Лектер подпускает к себе, — это агент Старлинг. Он предлагает ей некую сделку: она — деталь о своей личной жизни, он — подсказку к раскрытию преступления, которым занята Клариса. Так каннибал узнает о блеянии ягнят в голове девушки, вызванном детской травмой, а она успешно раскрывает дело, и… — по стандартной просьбе организаторов уверенно пересказывал сюжет книги молодой человек в синей кепке, периодически кидающий неоднозначные взгляды в сторону столика Веры с Женей.       — Я только одного понять не могу, — перебила его смуглая девушка с глубоким декольте, моментально привлекшая взгляды участников заседания книжного клуба не то тщательно подобранным на сегодняшний вечер нарядом, не то своим бесцеремонным возгласом, — ладно девчонка была заинтересована в поддержании этого мерзкого странного контакта с придурком, жрущим себе подобных — еще бы, он ведь помогал расследованию — но ему-то что? Что его побуждает продолжать с ней разговор, подпускать к себе из раза в раз… зачем ему узнавать все эти ничего не значащие мелочи о ее жизни?       Сидящий рядом Женя прыснул со смеху в кулак, за что получил легкий удар в плечо от Веры, не менее развеселенной этим вопросом, но старающейся держать себя в руках. Она окинула взглядом слабо освещенное помещение бара и наткнулась на десятки непонимающих и осуждающих взоров. Тем не менее никто не решался подобрать нужных слов для ответа на озвученный вульгарной девицей вопрос. Благо Григорий минутою раннее вышел перекурить и не слышал столь красочной речи: он бы точно нашелся с ответом, но в таком случае Вера сильно переживала бы за моральное, да и, что уж греха таить, физическое состояние девушки.       — Если вы не против, я попытаюсь дать ответ на этот вопрос, — решила она взять все в свои руки, не сумев больше терпеть неловкого молчания, повисшего в воздухе, — этими, как вы решили выразиться, ничего не значащими мелочами доктор Лектер подпитывает свое больное воображение. В какой-то момент это становится ему жизненно необходимым.       Когда Вера делится своим мнением на заседаниях, она смотрит в глаза с восхищением слушающих ее людей; на бледно-желтую жидкость, до краев наполняющую ее кружку; на прерывающегося от своих занятий Лукаша; на старинное фортепьяно, пылящееся в дальнем углу. Однако в этот раз ее внимание полностью захватила входная дверь бара, которую ногой толкает Григорий, вернувшийся умиротворенным после только что выкуренной сигареты. Он столкнулся взглядом с Верой и, услышав нежный тембр ее голоса, привалился левым боком к дверному косяку, не смея двигаться дальше и прерывать ее речь. Он не сводил с нее пытливого взгляда, чем немало смущал и все еще заставлял краснеть, словно в первый день их знакомства, но Вера находила в себе силы стойко выдерживать его и продолжать уверенно говорить.       — Все эти подробности, которые выкладывает ему Клариса, все сокровенные тайны, к которым она его вынужденно подпускает, становятся единственной отрадой для мужчины, давно познавшего все в этой жизни и читающего всех людей как открытую книгу. Вернее… он был убежден, что всех, пока на пороге его камеры не появилась она.       Верин голос дрогнул, провелась непрошеная параллель, Гришин проникающий в самую душу взгляд не покидал ее. Девушке оставалось лишь закончить свою мысль, сделать спасительный глоток чая и сфокусировать своё внимание на жарком споре, начало которому положила она.       — Но ведь он психически неуравновешенный человек, — возмутился кто-то и был заручен поддержкой тех из присутствующих, кто так же не мог увидеть в главном герое никого, кроме кровожадного каннибала. Они наотрез отказывались воспринимать его подобным им — таким же человеком, только со своими травмами и их побочными эффектами, влияющими на его поведение.       — И все же Старлинг разглядела в нем что-то помимо этого, — вырвалось у Веры, встающей на сторону доктора Лектера подобно главной героине обсуждаемого произведения, — даже у таких людей есть право на установление столь прочной связи с другими…       — В любом случае, эта связь порочна. А тяга девушки к Ганнибалу легко объяснима, — деловито начал мужчина средних лет в строгом костюме, неуместном галстуке в ромбик и очках в роговой оправе, — происходит идентификация — отождествление одного человека с другим. В Лектере Клариса разглядела исключительно отца, которого потеряла в раннем возрасте. И доктор прекрасно подходит под эту роль: он проявляет по отношению к Старлинг некоторую заботу, в силу своих возможностей защищает ее и способствует проработке ее детских травм.       Вера просканировала внимательным взглядом говорящего мужчину: походил он на настоящего офисного работника, целыми днями просиживающего свои идеально выглаженные серые брюки в заваленном различными распечатками и официальными бумагами кабинете. На рабочем столе у таких обычно стоит компьютер, в который они играют или смотрят порнушку целыми днями напролет, прикрываясь перед начальством составлением отчетов. Однако этот скорее зависал на всяких сайтах с кричащими заголовками: «как разбогатеть в считанные секунды», «властвуй и доминируй: как подчинять себе людей одним взглядом» и тому подобными. Перед заседаниями книжного клуба он, должно быть, по-быстрому просматривал краткие содержания произведений, задавал волнующие его вопросы на vseznaika.ru и зазубривал пару-тройку умных словечек из словаря Ожегова, чтобы потом блеснуть своими знаниями на пятничных встречах.       — А как же возникшая между ними… химия? — воскликнула приятная тихая женщина, запомнившаяся Вере еще на прошлом заседании: она угостила их с Женей шоколадными конфетами и попросила называть ее Надей.       — Да какая, прости господи, химия! — громко возмутился мужчина, рефлекторно поправляя соскочившие на нос очки, и Надежда, сидевшая рядом с ним, испуганно отпрянула, — он даже никакого сексуального влечения к ней не испытывал, что не раз подтверждалось его же репликами и действиями. Их взаимоотношения строятся исключительно на модели «отец-дочь» и, более того, имеют архетипический сценарий: недоступный Отец Небесный и Сын Человеческий.       — Кто-то перечитал псевдо-психологических статей, — негромко усмехнулся Григорий, переместившийся за свой столик напротив Вериного, и весело подмигнул, ловя ее взгляд.       — И не читал вторую часть трилогии, — поддержала его девушка, вспоминая продолжение истории, в котором неоднократно встречались намеки, неприемлемые для отношений по модели, настойчиво предлагаемой мужчиной.       Женя покосился на Веру и насуплено вздохнул, видно, поражаясь метаморфозам подруги, происходящим под влиянием сидящего напротив нее человека. Она и сама не понимала возникшего в ней желания грубо осадить недалекого психолога-любителя, которое, стоит заметить, не было свойственно ей ранее. Однако под пристальным взором своего «учителя» она едва контролировала все то, что стремительно вырывалось наружу. Тот, в свою очередь, смерил ее довольным взглядом, будучи удовлетворенным выученным уроком. «Если человек несет хрень, так и говори ему, ничего не стесняясь: господин, вы несете хрень, заткнитесь немедленно», — повторял он периодически.       Оратор в дурацком галстуке обиженно замолчал, игра Веры с Гришей в гляделки прекратилась, а беседа любителей книг потекла в свободном направлении, позволяя каждому желающему высказать своё мнение. Хотелось бы добавить «без права быть осужденным», но это противоречило бы описываемому выше: Вера была слишком неравнодушна к истории доктора Лектера, а Гриша — к ней, для того чтобы кто-либо из них воздержался от едких комментариев.       Человеку свойственно вдохновляться другими людьми, буквально превращая их в личный неиссякаемый источник энергии и силы. Довольно затруднительно ответить на вопрос о том, как часто это происходит, потому что в подавляющем большинстве случаев это процесс невольный, не поддающийся контролю и влиянию со стороны. С этим, должно быть, и связано то, что мы бессознательно черпаем жизненно необходимые ресурсы из человека, на которого подумали бы в последнюю очередь. Он одним своим присутствием заставляет нас дышать свободнее, а мы и не ведаем об истоках происходящего. Зато четко осознаем и, вполне вероятно, физически ощущаем, как некий искусный мастер вне нашей воли невидимой нитью привязывает нас к этому человеку, порождая неосознанное желание и дальше питаться его существованием, его эмоциями и чувствами, его отношением ко всему окружающему. Эта нить может растянуться или спутаться, но она никогда не оборвется, будучи неподвластной ни времени, ни пространству, ни каким-либо другим обстоятельствам в лице осуждающих взоров и порицания. А без последнего не обойтись, ведь нить может связать и людей, душевное единение которых, казалось бы, не вписывается в устои, требовательно диктуемые обществом.       Вера пыталась найти ответ на вопрос: когда? Когда она заметила за собой несвойственное ей желание угодить, вызвать чужую похвалу и гордость, заставить человека, далекого от искренности, откровенно улыбнуться и знать, что это исключительно ее заслуга? Когда она впервые почувствовала, что стоит на самом краю высокого обрыва и до сих пор не летит стремительно вниз лишь благодаря удерживающим ее со спины сильным рукам? Когда ощутила, что в ней недостаточно мужества, чтобы раз и навсегда перестать стучать в эту дверь? В какой момент поняла, что они оба медленно идут ко дну, вцепившись друг в друга мертвой хваткой?       Возможно, когда он впервые вел у ее потока лекцию по теме «литература как вид искусства», замещая заболевшую преподавательницу — Вера тогда была неопытной первокурсницей, жадно внимающей словам самоуверенного профессора, возомнившего себя посланником божьим, пришедшим на этот свет с целью научить неопытных людишек чувствовать литературу. Или, может, когда он прочитал ей стихотворение собственного сочинения — Вера тогда впервые услышала такое количество мата всего в нескольких предложениях, но была поражена до глубины души той болью, о которой буквально кричит сидящий перед ней человек с помятыми клочками пожелтевшей бумаги в руках, и поняла, насколько он в ней нуждается. Нет, наверное, когда он исчез на несколько недель по неизвестным причинам, не сказав Вере ни слова, а она продолжала приходить к нему под подъезд, движимая желанием вновь ощутить себя нужной ему. А еще, вероятно, когда он избил студента-выскочку, на всю аудиторию опозорившего Веру, а она прошла мимо извиняющегося перед ней паренька с заплывшим от удара глазом и разбитой губой, направляясь обработать мужчине его окровавленные кулаки.       — Вера, а не тебя ли там бармен так пристально рассматривает? — склонился к девушке друг, в отличие от нее внимательно наблюдавший за происходящим в заведении.       Вера кинула смущенный взгляд в сторону барной стойки, помахала заулыбавшемуся молодому человеку и кивнула на Женину догадку.       — Его Лукаш зовут, — сообщила она, подумывая о том, чтобы познакомить друга с этим чудесным парнем.       — Немец что ли? — удивился Женя.       — Уж прости, о его происхождении я ничего не узнала при том нашем коротком диалоге, который прервала, по всей видимости, его слишком требовательная работодательница, но зато могу сказать с полной уверенностью, что он очень уж доброжелательный и, похоже, тоже увлекается литературой. На прошлом заседании угостил меня пирогом, помнишь? Сказал, это за лучший ответ.       — Увлекается литературой, — усмехнулся Женя и посмотрел на подругу так, словно она первый день живет, — тобой он увлекается.       — Не неси ерунды, Романовский. Он меня сколько раз видел-то?       — Обижаешь, а как же любовь с первого взгляда? — Женя ахнул и наигранно ухватился за сердце, а после перешел на загадочный шепот, — или на нее только доктор Лектер с агентом Старлинг способны?       — Не любовь у них, дурак! У них… понимание. Понимание с первого взгляда, — одернула его Вера, нахмурившись.       — Мы все еще о героях Томаса Харриса?       — Что?       — Что?       — Коммуникативная неудача, — заключила Вера.       — Открой свои глаза, я тебя прошу, — став вдруг серьезнее, произнес Женя, — пока в них бегущей строкой: «Григорий Александрович Ковалевский», в упор не замечаешь восхищенного взгляда и открытых ухаживаний от милого парня.       — Смени пластинку, — покачала головой Вера, показывая, что не планирует продолжать этот бессмысленный разговор, каждый раз приводящий к одному и тому же.       — Умираю от желания выпить пива, — не сдавался великий актер больших и малых театров, у которого на лбу загорелась яркая желтая лампочка, символизирующая снизошедшую на него гениальную идею.       — Ты не любишь пиво, — Вера только закатила глаза на эту жалкую попытку, давая понять, что ему ее не провести.       — Тогда чай. Точно, хочу чай.       — Пойди и закажи. Заодно познакомишься с Лукашом и пригласишь его завтра с нами кататься на великах. Он отчего-то кажется мне таким одиноким, — вздохнула Вера, еще раз кинув взгляд на грустного бармена, отрешенно протирающего фужеры и периодически отвлекающегося на некоторые обсуждения.       — У меня ноги отказали, — не унимался Женя, настойчиво подталкивая девушку к бару.       — Мозг у тебя отказал, — покачала головой Вера, но все равно пошла на поводу у друга, не забыв добавить, вставая из-за стола, — ты бы лучше своей личной жизнью занялся, купидон недоделанный, да обратил внимание на блондинчика в синей кепке, что с тебя взгляд не сводит целый вечер.       Старцева направилась к бару, оставляя друга наедине с его непониманием и отрицанием. Лукаш на момент ее появления стоял, устало опершись на барную стойку, и внимательно слушал сидящего перед ним человека. По одной только сгорбившейся спине Вера узнала в нем горемыку, печальное выражение лица которого она наблюдала в этом заведении уже третий раз.       — … она была слишком красива для этого мира, понимаешь? — услышала она, подходя ближе, — весь мир теперь стал уродлив без нее.       — Приятель, перестань говорить о ней, как о покойнице, — отвечал ему Лукаш, который явно устал от диалога, но виду ни в коем случае не подавал, — она ведь просто ушла от тебя…       — Просто ушла?! Да она забрала с собою всю радость, весь свет и покой, которые присутствовали в моей жизни, — распинался мужчина, параллельно вместе с этим потягивая напиток из своего пивного бокала, но его уже никто не слушал: Лукаш заметил приближение Веры.       — Здравствуй, Вера! — воскликнул он, перебивая горемыку и расцветая одной из самых искренних улыбок, которые девушке только приходилось встречать.       — Добрый вечер, — в ответ улыбнулась она, — как поживаешь?       — Бывали деньки и получше, — вздохнул бармен и, сделав вид что задумался, добавил, — а нет. Не бывали.       Вера весело рассмеялась, вызывая ответный смех Лукаша, не подозревая даже, что в сказанном — ни грамма шутки.       — В любом дне есть что-то замечательное, — подмигнула она ему и попросила налить две чашки чая.       — Скажи-ка, — заплетающимся языком обратился к ней горемыка, не сразу заметивший, что его никто не слушает, — а это ты зачинщик… эээ… всего этого… безобразия? — он махнул рукой в глубь бара, где безостановочно кипели обсуждения.       Лукаш посмотрел на Веру сочувствующим взглядом, понимая, что теперь внимание горемыки переключилось на несчастную девушку, намеревающуюся всего лишь заказать чаю, и мысленно пожелал ей удачи.       — Не я, — улыбнулась Вера и, не растерявшись, продолжила, — но зато я самый преданный фанат этого безобразия. Почему же вы так отзываетесь о наших встречах? Не разделяете любовь к книгам?       — Нет, — рявкнул тот.       — Быть может, вы все еще не встретили ту самую, которая заставит вас пересмотреть свое отношение, — предположила Вера.       — Я давно уже встретил ту самую, только вот она меня бросила!       Лукаш с Верой переглянулись в непонимании и уставились на мужчину.       — А, ты о книгах… клал я на них болт, — усмехнулся он и потребовал еще пива.       — Вот и зря, — склонила Вера голову к плечу, — книги лечат.       — А любовь калечит, — продолжил Лукаш, радуясь хорошо подобранной рифме, и поставил перед Верой две кружки, от которых плавно поднимался горячий пар.       — Парень, а ты прирожденный поэт! — присвистнула Вера, — в поэзию податься не пробовал?       — Еще одно слово, связанное с литературой, и я стреляюсь, — предупредил горемыка, вызывая тяжелый вздох Лукаша, которому не терпелось ответить на озвученный Верой вопрос.       Девушка вновь засмеялась и решила прислушаться к предостережению, меняя тему разговора:       — Лукаш, а что ты делаешь завтра после занятий?       — После каких? — непонимающе вскинул он брови.       — Ну, я предположила, что ты где-то учишься… мы ведь примерно одного возраста, — стушевалась Вера, осознав, что поспешила с выводами.       — Я, эм… нет, я… тут всегда, — произнес бармен и стыдливо опустил взгляд, — а что?       — Мы с моим другом хотели позвать тебя кататься с нами на велосипедах, — улыбнулась Вера, желая поскорее вытащить Лукаша из того опечаленного состояния, в которое сама же его и привела по своей неосторожности.       И девушка осталась довольна результатом: Лукаш заметно приободрился и, казалось, воодушевился приглашением. Однако буквально через мгновение он погрустнел вновь, будто вернувшись на землю с небес, на которые его подкинуло Верино предложение, и робко ответил:       — Завтра работаю.       — А послезавтра? — не унималась девушка.       — Тоже, — насупившись.       — И в понедельник…       — Тоже, — отрезал Лукаш.       — Что же… — остановилась Вера, осознав, что лишь усугубляет ситуацию, — в таком случае, до следующей пятницы?       — До следующей пятницы, — тоскливо произнес он, цепляя на уставшее лицо вымученную улыбку.       Вера понимающе кивнула и полезла в сумку за банковской картой, как ее остановили осторожным касанием руки:       — За счет заведения.       — Я такими темпами разорю ваше заведение, — усмехнулась Вера и продолжила поиски карты.       — Вы своими заседаниями нехило подняли уровень нашей выручки, — заверил ее Лукаш, — я настаиваю хоть на какой-то благодарности от лица хозяев.       — Я очень признательна, но все же… Хочешь кого-то поблагодарить за устраиваемые здесь встречи — преподнеси Кате с Ксюшей по бокалу вина, — подмигнула Вера и, наконец, отыскав карту, приложила ее к терминалу, — так будет справедливее.       Вера забрала свой заказ, еще раз поблагодарила Лукаша, сочувствующе улыбнулась при виде уснувшего за барной стойкой горемыки, и вернулась к другу, который, подперев рукой щеку, одиноко сидел и со скучающим выражением лица выслушивал различные мнения. Он оживился, заметив Веру, и принялся расспрашивать о бармене, получая неоднозначные ответы от девушки, которая упорно не хотела отдавать себе отчета в том, что ей заинтересовался такой хороший парень.       Не то чтобы самооценка Веры была занижена или она не умела трезво оценивать ситуацию, как раз наоборот — девушка прекрасно знала себе цену и понимала повышенный интерес мужской половины, чувствовала, когда на нее смотрят с вожделением и желают возыметь, однако, ей — не способной ответить взаимностью в девяносто девяти процентах случаев — легче было уйти в отрицание и полное игнорирование проявляемых со стороны чувств. Вера не любила разбивать чужие сердца, ей не нравилось это прилипшее клише и прерогатива водить за нос людей, испытывающих к ней теплые эмоции, а потому она обреченно вздыхала каждый раз и, виновато улыбаясь, предлагала: «дружба?». И если в большинстве случаев ей приходилось обесценивать это слово за неимением другого варианта одарить вниманием достойного человека, к которому не лежало упрямое сердце, то с добродушным барменом, не сводящим с нее глаз, дела обстояли иначе: Вера действительно хотела бы показать такому, на первый взгляд, одинокому и обделенному вниманием человеку, что такое настоящая дружба. И возможно в один прекрасный момент позволить и ему, и себе, и собственному сердцу, казалось бы, закрытому от других, познать истинную любовь.       А пока Вере оставалось только попрощаться с начавшим уборку Лукашом, сочувствующее похлопать по плечу вновь неумолкающего горемыку, улыбнуться милой Надежде, заботливо предупреждающей всех, что с завтрашнего дня стукнут сильные морозы, закатить глаза на очередное заумное высказывание клерка, которым он решил повеселить всех напоследок, поблагодарить Катю и Ксюшу за замечательный выбор произведения, отправить маме сообщение «я к Жене на ночевку», которое до утра останется непрочитанным, а потом обняться с другом на прощание и уснуть на расшатанной кровати в Гришиной квартире, кажущейся на тот момент самым теплым и уютным уголком во всем белом свете.