Разбиваясь в небесах

      В маленькой квартире пахнет жженым гашишем, играет страстная музыка. Ацуши в одной лишь футболке на голое тело поджигает косяк и затягивается терпким дымом, прикрывая глаза и пританцовывая. Он сбежал в страну мечту, спрятался от Рюноске и полиции на другой конец света и теперь уж точно уверен в своей неприкосновенности. Его идиллию прерывает стук в дверь, затянувшись ещё раз, омега тушит косяк в кружке с остывшим зелёным чаем и медленно подходит, открывая дверь.       — А ты неплохо устроился, — усмехается Рюноске, Накаджиме кажется, что он словил слишком быстрый приход. — От тебя несёт травкой.       — Что ты здесь делаешь, — Ацуши опирается плечом на дверной косяк. — Несколько затяжек не могут вызвать галлюцинации. Ты настоящий?       — Потрогай и узнаешь, — Рюноске скалится и делает шаг, переступая порог квартиры. Омега не двигается — знает, если коснется, то согласится вернуться, пожалеет о побеге. — Ты накурился? А говорил, что не используешь свой товар.       Накаджима отшатывается назад, забегает в спальню и запирает дверь. Его сознание чистое, его не преследует эйфория, по яркому запаху он понимает, что перед ним альфа. Он дёргает дверную ручку, просит впустить, но Ацуши садится на пол и отказывается. Три часа назад он избавился от Рюноске, сбежал на другой край планеты, спрятался среди громкой музыки и тропических зелёных листьев, но Акутагава нашел его спустя ровно три чёртовых часа. Омега прислоняется спиной к стене и жмурится.       — Уходи. Оставь меня в покое, Рюноске. Больше никогда не ищи меня. Я ведь вновь сбегу. Я сбежал, потому что не хочу подвергать опасности тебя, себя и наше окружение. Живи свою жизнь, наслаждайся ей, но без меня. Я очень люблю тебя, поэтому и прошу отпустить. Прости, я провинился, я не сказал, что улечу, но у меня не было выбора. Я испугался розыска, шантажа, очередных сливов. Ты не должен быть в это втянут.       — Четырнадцать часов в самолёте, чтобы ты пытался отговорить меня? Не так просто, Ацуши. Мы истинные, ты в чужой стране. Ты сам себя возненавидишь после этого.       — Сейчас я ненавижу только тебя. Ты сломал мою жизнь, из-за тебя мне пришлось сбежать. Наигрался? Теперь проваливай, — пытается звучать жестко и твердо, сдерживает слезы и от безысходности прижимает ладони к лицу, заглушая всхлип.       Омега стирает с щек слезы и тяжело дышит. Рюноске и Ацуши совершили непоправимое, воспользовавшись чужой любовью, разбили хрупкие сердце и каждую совместную секунду растаптывают в пыль. Они врут, ложью пропитано каждое слово, каждый взгляд, каждое прикосновение. Ацуши знает — если он откроет дверь и позволит коснуться, то больше никогда не сможет отказаться от Рюноске, который вновь крутит ручку двери и всё-таки добивается своего, открыв. Альфа садится перед омегой и смотрит в ежевичные глаза, утопая. Он давно понял свою ошибку, тысячу раз винил себя за неё, но в данный момент выносит себе самое жестокое наказание — Акутагава не касается Ацуши, он до боли сжимает пальцы, упивается лишь взглядом, чувствует чужое разочарование кожей и проклинает себя за содеянное.       — Прости.       — Люблю.       Тишина. Только шелест листьев тропического цветка на подоконнике и музыка с соседней улицы.       — Ненавижу за то, что люблю.       Омега отводит взгляд, слезы скатываются с щек. Акутагава должен успокоить, прижать к себе, пообещать, что всё наладится. Рюноске не двигается, не пытается помочь. Он только смотрит, ощущает на себе, держит на цепи внутреннего зверя, который сгорает от нетерпения и желания. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Нельзя.       И вновь чертов выбор. Это действие сливается с их жизнями, вынуждает думать, сравнивать, бояться ошибок. Акутагава сидит напротив, его пальцы горят, он жмурится и хватает Ацуши за запястье, притягивая к себе. И вновь запах гашиша, вновь кислая ежевика, вновь граница двух разных миров.       Ему не нужно разрешение, достаточно голодного взгляда и пепла надежды на ладонях. Омега обнимает Рюноске, прижимается, цепляется, стирает последний барьер между ними. Их личная галактика собирается по крупицам, сжимается до размера тесной комнаты и с беззвучным грохотом взрывается одновременно с их поцелуем. Мир в эту секунду сгорает в сиреневом пламени, ликуют грешники, скорбят ангелы. Рюноске не отпускает губ Ацуши, целует, целует, наслаждается привкусом жженой травки и, кажется, вдыхает слишком большую дозу. Омега заваливает его на пол, садится на бедра и заглядывает в черные глаза, пытаясь найти там ответы, но безуспешно. Альфа умело прячет их или же сам не знает. Не известно.       — Что же мы натворили… Наш долг перед судьбой слишком велик. Отдай мы свои души — не искупим, — Акутагава гладит по щеке, стирая соленые капли. — Но сейчас я люблю тебя.       — Терпеть тебя не могу, газонокосилка, — закатывает глаза Накаджима и наклоняется вперед, чтобы обнять. — А в той реальности ты был таким…вредным. И как я только влюбился в тебя там… Всегда хотел сказать: плащ был полной безвкусицей.       — Не напоминай! Я был глупым неопытным парнем, который толком с омегами не встречался. И ты тоже! Убегал от меня, прятался, а после на заданиях краснел, но как же мы были счастливы.       Они были самыми счастливыми людьми на планете, они любили. Любили до самого конца, до нежных взглядов, до невесомых прикосновений, до последних ударов сердца. Капли крови стекали по коже, растворялись в лазурном океане, высыхали под палящими лучами.       В данный момент им не о чем говорить, Ацуши и Рюноске молчат, лежа на полу, слушая голос Боба Марли, вдыхая запах жженой травки и оранжевого заката, стекающего по стенам неровными полосами. Накаджима внезапно смеётся, накрывает лицо ладонями и зачесывает растрепанные пряди назад, пытаясь вдохнуть свежий воздух, которого слишком мало в небольшой комнате. Акутагава резко прижимает к себе, целует в шею и устраивается между ног. Он не позволяет отстраниться, выразить несогласие, поднимает вверх футболку и рассматривает стройное тело с первыми пятнами южного загара. Идеальный. Самый красивый. Лишь альфе принадлежащий. Он без спроса берет своё, берет грубо, выбивает звонкие стоны и вжимается бедрами в ягодицы, чтобы быть глубже, чтобы видеть очертания под натянутой кожей чужого живота. Омега обнимает ногами за поясницу, резко проводит ногтями по плечам и усмехается, когда царапины загораются красным под разноцветными бликами. Тени цветков в горшках скользят на лицах, выделяют четкие изгибы и рельефы, каждый поцелуй и томный взгляд.       — Я тебя покусаю за это, — шипит на грани оргазма Ацуши, когда Рюноске входит особенно глубоко, на секунду замирает и, смотря в глаза, изливается. — Ты… — выгибается и заканчивает следом, пачкая живот и край упавшей футболки.       — Извини, не мог удержаться. В душе я помогу с этим, — медленно выходит и ложится рядом. — Внезапный секс слишком хорош, моя ежевика.       — Обязательно поможешь! Нам нужно обсудить, что делать дальше, — тянется к коробке и поджигает сигарету, выдыхая дым в лицо Акутагавы. — Попробуй. Эйфория и покой, то что необходимо. Высшая очистка, у меня есть связи в этой стране, — передает свернутый в бумагу косяк альфе и наблюдает за тем, как тот затягивается. — Я же знаю, что понравится.       — Мне интересней попробовать Ежевику, а не эту дрянь, — морщится. — Дальше… Перед нами весь мир, но тебя, — целует в переносицу, — разыскивают. Тебе придется вернуться, чтобы адвокат смог защитить тебя. Не будешь же ты скрываться по миру? Если откажешься, то я останусь с тобой, но проблемы нужно решать, а не сбегать от них на другой континент. Ацуши, — обхватывает аккуратные ладони своими, — мы справимся. Обещаю. Я всегда сдерживаю обещания.       — Конечно.       — Так что насчет Ежевики? — переводит тему и заглядывает в фиолетовые глаза, улыбаясь. На дне радужек ликуют черти.       — После душа, не всё хорошее сразу. У меня нет антидота, поэтому завтрашний день будет крайне сложным. Нужно много минералки… и диуретики. Поищи их в аптечке, я видел ее в шкафу. А я смывать с себя твое безобразие, — поднимается с пола, тушит недокуренный косяк в остывшем зеленом чае и снимает с сушилки полотенце. — Как закончишь, присоединяйся.

Секс на пляже привлекателен в той же степени, в которой отвратителен.

      Небеса, Ацуши впервые этим занимается. Он делал уколы в больнице и на практике, но вкалывать Рюноске разведенный порошок и внимательно следить реакцией… Широким ремнем перетягивает руку в районе плеча и, обработав антисептиком, нащупывает вену. Аккуратно вводит иглу под кожу и поднимает взгляд, ведь есть шанс остановиться и отказаться от сумасшедшей идеи. Акутагава улыбается и кивает, жмурясь. Раствор моментально разносится по кровотоку, когда Накаджима снимает ремень и вытаскивает иглу, прижимая спиртовую салфетку.       — Тебе помочь или ты сам? — альфа наблюдает за тем, как омега затягивает жгут на своей руке и зубами снимает колпачок со шприца. — Пожалуй, я вызову кровотечение. У меня кружится голова…       — Нормальная реакция. Скоро настроение поднимается, а после станешь олицетворением эйфории, — медленно вводит Ежевику себе и резко вытаскивает шприц, оставив несколько капель в пластике. Дозы идеально рассчитаны, но остается страх ошибки, который замедляет действие. — У тебя глаза черные причерные, — садится ближе и внимательно смотрит. Как два кратера. И ресницы… с белыми кончиками, невозможно красивый, — Накаджима упирается ладонями в плечи и улыбается. — Началось. Идем кататься, — звонко смеется и натягивает на себя широкую сиреневую рубашку, застегивая через пуговицу.       — Хочу тебя, — признается Рюноске. — Никогда так не хотел, как сейчас, — подползает ближе и обнимает за ноги, утыкаясь носом в бедра, скользит ниже и целует между ног. — Что ты творишь со мной, Ацуши?..       — Ничего, ничего… — путает пальцы в темных волосах на макушке и закидывает голову, наслаждаясь. — Прекрати. Мы ведь не остановимся. Рюноске.! — протяжно стонет и делает шаг назад. — Не сейчас, одевайся. Держи себя в руках, пожалуйста. И не только в руках, — бросает в альфу шорты. — Я жду тебя в гараже, — быстро натягивает светлые кюлоты и хлопает дверью под разочарованный вздох.       Рюноске пытается прийти в себя, оттягивает пряди волос и усмехается, понимая, почему наркотик Ацуши настолько популярен. Акутагава встает следом, берет упаковку презервативов и связку ключей, закрывая квартиру — их мир на ближайшее время.       Улыбаясь и накручивая на палец волосы, Накаджима сидит на пассажирском сиденье и подставляет лицо потокам свежего тропического воздуха. Рядом альфа смело держит руль и жмет на педаль газа, выезжая на пустую от машин трассу. Они только вдвоем, едут на полной скорости по дороге и молчат, разглядывая невероятные темные пейзажи, пролетающих мимо ярких птиц и пышные зеленые листья. Несколько капель дождя разбиваются о капот, вмиг становясь настоящим ливнем. Альфа едва ли успевает поднять крышу, засмеяться и притянуть к себе омегу, остановившись на обочине. Он смотрит в потемневшие глаза, в расширенных до предела зрачках отражается сам, ловит неземное наслаждение и целует, сжимая талию.       — Пойдем на улицу, тут слишком душно, — Ацуши выбегает под дождь, садится на капот и подставляет лицо под тяжелые остывшие капли. Он млеет под нежными прикосновениями Рюноске, который ведет ладонями по талии и бедрам.       — Ты сумасшедший, моя ежевика, — альфа зачесывает назад свои влажные волосы и наклоняется вперед, укладывая омегу на машину. — Люблю тебя. И говорит это не наркотик, а мое сердце, принадлежащее тебе.       — Люблю тебя, а свидетелем моих слов станет шторм.       Они целуются сладко, долго и глубоко; легкие горят от недостатка кислорода, кожа горит от возбуждения, даже дождь не может потушить нахлынувшую страсть. Накаджима разводит ноги в стороны, позволяет встать между ними, трется бедрами о чужие и выгибается от губ на шее и плечах. Рюноске знает, что делает — распаляет и расстегивает пуговицы яркой рубашки, разводит ткань и слизывает капли с ключиц, тянет вниз кюлоты и с тяжелым вздохом отмечает отсутствие белья под ними. Зрачки омеги широкие, черные, в них отражается тяжелое небо и альфа, который нависает и всматривается в красивое лицо, запоминает каждую деталь, одурманенным разумом дорисовывает фиолетовые радужки, тонет в них.       — Ты прекрасный, — целует, прижимает к себе, наслаждается секундами и вечностью близости. Накаджима до невозможности близко, его кожа соприкасается с чужой, возгорается и превращается в бриллиантовую пыль. Он идеальный, он желанный, он любимый.       Их страсть заглушает мир вокруг, затапливает и возвышает к небесам, чтобы скрыть порочную связь и громкие стоны от сильных размеренных толчков, грязные обещания и шлепки от царапин на спине. Ацуши не жалеет себя, сжимает плечи Рюноске и закатывает глаза от ударов по ягодицам в качестве мести. Он и не думает прекращать, заигрывает, ходит по грани и на секунду отвлекается на тяжелые серые тучи. Сквозь них пробивается лунный луч, который в момент разгоняет маленькую катастрофу и прекращает поток воды с облаков. Омега делает глубокий вдох и изливается себе на живот, Рюноске заканчивает следом, едва успев выйти и провести по возбуждению, прижившись бедрами к бедрами.       — Ты божественный, я не хочу отрываться, — шепчет в губы и путает пальцы в волосах, оттягивает у корней, целует.       — Не отрывайся, я принадлежу тебе.       И вновь стоны, вновь объятья, вновь шлепки, но в этот раз более нежные, спокойные, тихие. Без собственничества, без ревности к дождю, который смывает все прикосновения, без желания доказать богам, что их союз возможен, что они способны осчастливить друг друга. Ацуши выгибается, когда четыре миллиарда звезд вспыхивают на чистом ночном небе и внимательно наблюдают за очередным грехом. Они слишком любят друг друга, на грани зависимости тонут в нежности, заботе и верности. Весь мир замирает, когда Акутагава медленно выходит и ложится рядом. Действие опиоида спадает, хочется спать.       Из последних сил парни доезжают до дома, буквально падают на узкую кровать в спальне и засыпают, прижавшись друг к другу.       Любовь никогда не ошибается, никогда не приходит зря. Любовь кружит вокруг них, мерцает разноцветными огнями и растворяется в ампулах Налоксона, полностью нейтрализуя действие. Ей нравятся страдания, боль и туман в мыслях. Ей нравится проверять их на прочность, вынуждать ввести новую дозу и вновь раствориться в наслаждении. Ацуши и Рюноске не сделают этого — они лишь один раз позволяют себе вольность, пускают по крови зависимость и навсегда впитывают ее под кожу.

Последней умирает любовь.

Проходит семь месяцев.       «Огонь горит, пританцовывая на зависть остальным, пока ветер не потушит его», — думает Рюноске, наблюдая за жарким танцем Ацуши на местной вечеринке. Омега двигается легко, рукав свободной футболки спадает с его плеча, все смотрят на него, словно в гипнозе. Один альфа не поддается чарам, пьет ром и курит настоящий табак. Жители Ямайки с недоверием подходят к паре, сразу видят их внешность, покой во взглядах, сережки с тяжелыми камнями в ушах Накаджимы, браслет на запястье Акутагавы. Они не говорят о своем статусе, но ясно дают понять, кем являются.       — Хэй, детка, да ты роскошен, — к Ацуши подходит другой омега и чмокает его в щеку. — Я Дэзи. Где отхватил такого альфу? — тянет через трубочку яркий коктейль и улыбается. — Где он нашел тебя?       — Мы истинные, — перекрикивает музыку Накаджима. — Нас судьба свела. Если хочешь богатого жениха, то стань таким сам. Больше смелости, я вижу, как а тебя смотрит тот в белой рубашке.       — Серьезно, Кристиан? Детка, он ведь даже не подошел ко мне ни разу за вечер.       — Он стесняется. Давай, давай, действуй, а меня уже ждут, — подмигивает и теряется в толпе, чтобы подойти к Рюноске и сесть к нему на колени, обнимая за шею. — Я бы здесь на всю жизнь остался. Спасибо, что согласился оформить ВНЖ со мной и всё такое. Я очень ценю это. А ещё тебя считают крутым парнем.       — О да, моя ежевика, я самый лучший. И ужасно пьян, — утыкается носом в шею и вдыхает ягодных запах, — из-за тебя.       — Тогда я предлагаю покинуть это мероприятие и вернуться домой, чтобы протрезветь. У меня есть отличный способ, — сползает на бедра и проезжается задницей по паху. — У меня за всю жизнь столько секса не было, сколько с тобой за эти полгода. Я и забыл, насколько ты горяч.       — Ну, соблазняешь меня явно ты, — Акутагава поднимается, хватает омегу под коленями и закидывает на плечо, шлепая по заднице. — Мы идем домой, — кивает сидящим около них новым знакомым. С высоты Ацуши выглядывает Дэзи и показывает ему большой палец, усмехаясь, когда Кристиан обнимает омегу со спины. — Какой бы совет ты ему не дал, явно сработало. Чувствую, нас пригласят на очередную Ямайскую свадьбу.       — Чудесно же! — Ацуши расслабляется и считает повороты до их дома, чтобы насладиться близостью и жаркими, как солнце, поцелуями.

***

      Их жизнь похожа на идиллию — слишком хорошую сказку, в которой нет места злу и разочарованию. Безусловно, Ацуши и Рюноске ждут подвоха, готовятся к очередному испытанию и сталкиваются с ним слишком неожиданно — в момент абсолютно бессмысленной ссоры. Альфа уговаривает омегу вернуться в Японию, утверждает, что всё улеглось, их не будут искать или задерживать, Накаджима же категорически против, впервые повышает голос и просит оставить его одного. Он не хочет возвращаться туда, где всё началось, где конец загорелся яркой кометой, где неизбежное приближается с бешеной скоростью и замыкает очередной круг. Теплое Ямайское солнце будто защищает их от страшного, от наказания небес за грехи и ошибки. Они прячутся среди пышной листвы, лазурных волн, ярких цветов и громкой музыки. Сливаются с местными жителями, перестают бояться загара, носят большие шляпы и пьют ром из уличных баров. Ведь так правильно, ведь именно такую жизнь выбрал Ацуши для них. Выбрал за Рюноске, забрал у него тяжелую ношу. У них достаточно ресурсов, достаточно сил и молодости, чтобы быть счастливыми, чтобы наслаждаться каждым прожитым днем, но мысли о возвращении рушат всё.       — Если хочешь, улетай. Я останусь здесь. Меня сразу же повяжут, как только я выйду из самолета.       — Они не посмеют сделать этого, пока рядом я.       — Я в опасности, когда рядом ты, — цедит каждое слово и отворачивается, чтобы не показывать слез, чтобы не видеть боли в чужом взгляде. — Прости, моя любовь.       И Рюноске прощает, обнимает за плечи, прижимает к себе, утешает и говорит нежные слова, чтобы вновь вернуть доверие, чтобы показать, что он рядом и не предаст. Если честно, Акутагава устал: от всеобщей безответственности, от постоянного шума, влажного тропического климата, оседающего на спутанных волосах, от регулярных покупок солнцезащитных кремов, от горького рома, от тоски по родине. Он любит Ацуши, но в то же время не готов полностью потакать ему, жить так, как хочет омега, ведь нельзя всю жизнь скрываться, скидывать свои обязанности на персонал, нести убытки и наблюдать за тем, как смысл его жизни угасает и всё больше походит на ветер. Накаджима — дитя свободы, с самого начала ему не нужны были отношения, он выбрался из эпицентра бури ради чужой безопасности, он хочет вернуться в ураган, кружить со смертью в танце и отпустить Рюноске домой.       Их судьбы связаны, их душа — одна на двоих, но их сердца не спрятаны на другом конце планеты, они бьются в парнях, диктуют свои правила и насмехаются над болью.       — У тебя не получится вытянуть меня из тюрьмы, если мы вернемся.       — У тебя есть алиби — это я. Ведь каждое мое слово равно десяти стороне обвинителя, — кажется, альфа не врет. Совершенно не врет. Ацуши уверен, смотрит в глаза, а в радужках отражается холодная луна.       — Я доверюсь тебе, — ложь.

      И первой умирает вера.

      Двигатель самолета неприятно гудит, нарушая сон. Омега прижимается к Акутагаве и закидывает на него ноги, пытаясь принять удобное положение и уснуть. Не получается. Стянув с глаз маску, Ацуши отворачивается к иллюминатору и смотрит на тяжелые белые облака. Ему на секунду кажется, что они вот-вот утонут в них, затеряются среди пушистого воздуха, задохнутся разряженным кислородом и замерзнут в атмосфере. Этого не происходит, теплый плед опускается на плечи, Рюноске обнимает за талию и целует в щеку. Он благодарит за согласие, убирает с плеч отросшие светлые пряди и целует в шею, поднимается к губам, разворачивает к себе лицом и наслаждается сладкими прикосновениями к губам. Нежный сонный Накаджима поддается каждому движению, улыбается и тихо смеется, заметив стюарда, подошедшего к ним с обедом.       — Обещай, что найдешь мне адвоката, если меня закроют, — шутит омега и с тревогой отмечает, что усмехнуться не получается. Он боится.       — Что бы не случилось, я рядом. Как только снимут обвинения, доставлю тебя в Китай. А после одену на твой палец кольцо, заберу к себе и исполню все обещания, данные на Ямайке.       — Станешь самым прилежным отцом, поставишь во дворе качели, разрешишь рисовать на стенах, заведем кота и трех ангелочков? Звучит как утопия.       — Это станет реальностью. И почему трех? Я предлагаю сразу пять, — кусает за мочку уха, сразу же ловя удивленный и изумленный взгляд. — Хорошо, три и не больше. Но я не гарантирую, что мы сможем это контролировать.       — Ты уж постарайся, — наконец отвлекается от плохого предчувствия Ацуши и расслабляется.       В нем искрится надежда на лучшее, она твердит, что всё получится, удача будет на стороне Накаджимы. Он не верит, отказывается слушать, засыпает на плече Рюноске и видит, как прощается с ним, убегает, не останавливается, просит прекратить привязывать к себе. По ощущениям, проходит целая вечность перед аккуратными поцелуями и поглаживаниями. Рюноске улыбается, смотрит в ежевичный взгляд и задает немой вопрос, а омега лишь отмахивается и следит за посадочной полосой, исчезающей под самолетом. На удивление, полиция его не трогает, лишь чересчур долго проверяет документы, вчитывается в имя и вбивает в базу данных, прося быть осторожным. Ацуши и так всё это знает, забирает паспорт и мечтает скорей оказаться в постели, отдохнуть после долгого перелета, спрятаться под одеялом от всех проблем.       Тяжелый воздух Японии сразу дает о себе знать сбитым дыханием и туманом из-за большого количества машин. Оба отвыкли от такого, вызывают такси и, всю дорогу не разговаривая, оказываются в опустевшей и безжизненной квартире. Рюноске предлагал поехать в загородный дом, но Накаджима отказался, ссылаясь на усталость и головную боль из-за смены климата. Впрочем, Акутагава не настаивал, он и сам не желал стоять лишний час в пробках и слушать безвкусную музыку из радио водителя. Его же сотрудники давно были распределены на другие должности, так как возвращение планировалось явно не в ближайшее время. Как и ненужные в моменте откровения и крики.       Прошлое не исправить, именно поэтому нужно работать над настоящим и планировать будущее, не забывая старые ошибке. Безуспешно стараться склеить рассыпанные звездные осколки, то новые звезды создать легче, улыбнуться мерцающему счастью и сделать шаг навстречу неизвестности. Для Ацуши и Рюноске всё давно предначертано. Они заложники своих судеб, пытаются идти против, но каждый раз возвращаются в первоначальную точку, чтобы вновь и вновь пытаться изменить всё: не знакомиться, не разговаривать, не влюбляться, не целоваться.

      Надежда догорает на остатках правды.

      Через неделю пребывания в Японии и подготовки соответствующих документов, Ацуши собирает волосы в высокий хвост, ярко красит глаза, наносит красную помаду и продевает в мочки тяжелые рубиновые сережки. Делает всё, чтобы соответствовать новому образу и имени в паспорте «Чон Минхо, гражданин Кореи». Рюноске сделал поддельный паспорт, договорился с пограничниками, привез Накаджиму в аэропорт, чтобы тот улетел в Китай. Омега проходит паспортный контроль, снимает солнцезащитные очки, улыбается и строит глазки молодому альфе за стеклом. Работник заметно смущается, быстро ставит печать и отдает паспорт. Чон Минхо замужем, у него билеты в бизнес-класс, с ним нельзя флиртовать.       Оставшись за стойкой регистрации, Акутагава с волнением смотрит за тем, как несколько полицейских проходят за Ацуши. У них был и есть идеальный план экстренного побега из страны, но всё происходит слишком быстро.       — Молодой человек, вам нужно пройти с нами для дачи показаний.       — Что? Я не знаю японский, — Накаджима пытается притвориться глупой куклой и обиженно надувает губы. — Перейдем на английский?       — Конечно. Вы арестованы за подделку документов, побег из страны и сокрытие от правоохранительных органов, — офицер мерзко улыбается и хватает за руку, цепляя холодные наручники. — Пройдемте с нами.       — Вы не можете меня арестовать! — привлекает к себе внимание других пассажиров Ацуши, — я гражданин другой страны! Позвоните в министерство! Я лечу домой, а вы без оснований задерживаете меня! Рюноске… — замирает напротив Акутагавы, который шокировано смотрит и ничего не делает, явно не ожидая такого развития событий. Во взгляде разочарование и обида, омега отворачивается и всё понимает, вырывает руки из чужих, подходит ближе. — Ты одержим. Ты хотел запереть меня в Японии, ты сделал это, любовь моя, — выплевывает последние слова, бросает под ноги поддельные документы и идет за полицейскими, не сопротивляясь.       — Прости меня, моя ежевика.       — Тебе никогда не искупить вину.              Ацуши сидит в холодной сырой камере, прижимает к себе колени и наблюдает за соседом, который мучается от ломки, ворочается и громко скулит, привлекая к себе внимание. Накаджима знает эти симптомы, это зависимость, от которой крайне сложно избавиться, от которой не сбежать, которую не вывести из тела блокатором. Наркоман зависим от Ежевики, омега от Рюноске, который предал его, который соврал, который с самого начала задумывал всё именно так: вскружить голову, подарить любовь, а после привязать к себе, чтобы не терять и не расставаться. Напрасно. Они расстанутся, больше никогда не встретятся, станут навсегда чужими, прохожими, знающими друг о друге всё. Накаджима сжимается от холода, но не прикасается к грязному одеялу, внимательно наблюдает за сокамерником и тихо смеется. Они одинаковые. Внутри Ацуши шторм, тысячи оттенков боли, но он держится, скрывает истинные чувства, не позволяет охранникам увидеть слабость, ведь он чертовский сильный. Всегда таким был.       — Накаджима, — офицер стучит по решетке пальцами, — к тебе там ухажер пришел. Выходи, — открывает дверь и демонстративно поднимает наручники. — Быстрей.       — Нам не о чем говорить. Пусть уходит. Скоро я вернусь на родину, а он умрет в муках, — ловит моментальную эмоциональную реакцию и делает решающий выстрел. — Он убьет сразу две жизни, — чистая ложь, но омега пользуется своей неприкосновенностью, смотрит из-под ресниц и кладет руку на плоский живот. — Если хочет меня увидеть, то пусть принесет Мифепристон. Я не сдвинусь с этого места, хоть с десяток наркоманов подселите, — морщится, когда сосед ползет к импровизированному унитазу. — Ну и мерзость.       — Ясно. Что ж, проблемы с Акутагавой будешь решать сам. Нам запрещено тебя трогать, сиди до ответа посольства, — полицейский захлопывает дверь, поворачивает ключ несколько раз и выходит из помещения, явно передавать чужие слова.       Ацуши прижимается спиной к стене, он не в силах слушать стоны и кашель молодого мужчины рядом. Тот явно не протянет до ночи. Омега открывает бутылку с водой, протягивает её сокамернику и кивком приказывает выпить. Тот пьет, через несколько минут вновь обнимает унитаз, но это уже не проблемы Накаджимы, который исполнил свой врачебный долг, помог чем смог, остальное в руках пациента — ведь омега заметил пришитый к подолу рубашки пакетик с яркими таблетками. Одна доза и станет легче. Так и происходит. Не для Накаджимы. Рюноске врывается в камеру, требует увести наркомана и подходит к омеге, смотрят в потемневшие ежевичные радужки.              — Это правда?       — Мне нужны таблетки. От такого как ты, мне не нужны дети, — не отводит взгляда, но как же хочется позволить себе большее — прикоснуться. — Ты будешь страдать, ты задохнешься в боли, она заменит твою кровь, а я буду с наслаждением наблюдать. Поменяемся местами, любовь моя.       — Ты останешься со мной, Ацуши. Я не хочу больше терять тебя, я не хочу вновь искать тебя, я хочу быть рядом.       Эгоистично. Влюбленно. Нездорово. Рюноске знает, что он допускает ошибку, что нельзя удерживать силой, что на Ямайке они были бы счастливы, но он поддался желанию заполучить и присвоить, подавить стихию ветра, запереть свободу. Он стал рабом своих желаний, а плата непосильна. Акутагава опускает ладони на плечи омеги, прижимает к себе и утыкается носом в макушку, потому что это их последние искренние объятья, потому что после они расстанутся на бесконечное количество лет. Накаджима не отказывает себе и целует. Отчаянно, на грани слез. Он знает вкус этих поцелуев — они горькие, пропитаны разлукой и тяжелой потерей. Он знает вкус соленых губ, знает руки на талии, знает шепот на грани истерики.       — Я люблю тебя.       — Мы разбиваемся в небесах от счастья. В чертовом Раю нам не нашлось места.       — Нам вечность гореть в Аду.       Альфа отстраняется первым, на дне фиолетовых глаз он видит несогласие, отказ принимать реальность. Ацуши слишком близко, чтобы контролировать себя, но Рюноске не возьмет, не воспользуется. Он опускается на колени, поднимает белую футболку и целует чужой живот, вновь и вновь извиняясь за безрассудство и слезы.       — Там никого нет, я соврал. Мне нужно было увидеть тебя. Убедиться, что я не прощу. Ты забрал самое дорогое — мою свободу. Ты обещал, что отпустишь тогда, когда я захочу, но ты прилетел на другой конец планеты. Я дал ещё один шанс, но ты запер меня здесь, — гладит по темным волосам и смотрит вверх, чтобы не плакать. — Отпусти меня, любовь моя.       — Прости меня, прости, моя ежевика, — Акутагава поднимается и подходит к двери. Омега делает шаг вперед, клетки закрывается за его спиной. Надежда умерла, но любовь горит алым пламенем, спасает то, что можно спасти. — Насколько ты меня возненавидишь?       — Я придумал наказание. Ты никогда не забудешь его, — Ацуши улыбается, когда проходит мимо наркомана, который показывает большой палец и смотрит расширенными зрачками. — Посадил меня с ним специально? Проучить за Ежевику? Безрассудно. Он легко отделался. Кислота, что с неё взять, — забирает у полицейского свои вещи и отворачивается. — Ты сделал неправильный выбор.       — В чем заключается твоё наказание? — Рюноске идет позади и запоминает каждое движение, каждую интонацию, каждую прядь светлых, слегка спутанных волос. Ему кажется, что омега сейчас исчезнет, растворится в воздухе, обернется в последний раз и перестанет существовать. — Моя ежевика.       — Ты даже предположить не можешь.       Несколько часов заключения хватило, чтобы принять окончательное решение, взвесить все «за» и «против», взять колоссальный долг у Вселенной. Ацуши знает, что вернет всё. До последней копейки, превратится в бриллиантовую пыль, но выполнит обещанное. Он больше не боится, ему больше нечего терять. Папа справится без него, он тоже сильный. Они не успели попрощаться, но Накаджима уверен, что Хуан всё понимал с самого начала, уже смирился и ждет лишь одного звонка, чтобы остаться в абсолютном одиночестве. Омеге не жалко, он знает, что всё рано или поздно привело бы к этому, поэтому нет смысла бежать от предписанного. От их проклятой и жестокой судьбы.       Домой парни едут в полной тишине. Никто не смеет её нарушать, как бы им не хотелось слушать голоса друг друга. Город проносится за окнами, отпечатывается унылыми пейзажами, уставшими людьми и молчаливой скорбью. Лишь в лифте вновь целуются, остервенело, без стыда и стеснения, наслаждаются будто бы это их первый раз. Акутагава прижимает к стене и спускается губами к шее. Он хочет продолжить, но двери не вовремя открываются, сгоняя страсть и ощущение, что всё будет как прежде. Ацуши слишком устал, он целует в переносицу, делает шаг назад и сам открывает дверь квартиры, чтобы не слушать её сладкие речи, не поддаваться искушению. Паника неожиданно охватывает, но сил хватает, чтобы открыть чемодан и со дна достать заветный тяжелый сверток. Первые капли слез скатываются по щекам, впитываются в темную ткань, оставляя отпечатки на холодном металле.       За спиной стоит альфа, наблюдает за каждым движением и в ужаса бросается к омеге, когда осознание окатывает словно кипятком. Он вытягивает вперед руку, хочет выхватить оружие, но Накаджима отшатывается раньше, снимает с предохранителя и замирает, смотря в глаза. В глаза, где ужас и любовь, где скрывается на линиях черных радужек его вселенная, где они счастливы.

Любовь или умирает последней, или живет вечность.

      — Я люблю тебя, Рюноске, — Ацуши смаргивает слезы и прижимает пистолет к виску. Его надежда умерла, вера сгорела, а любовь с каждой секундой ярче вспыхивает в подсознании. Нельзя ей поддаваться, нельзя.       — Не смей, — ледяной приказ. Рюноске прекрасно держится, не выдает страха, который моментально накрывает, стоит сконцентрироваться на действиях его любимого омеги.       — Ты сломал мою жизнь. Ты превратил её в кошмар, который не заканчивается. Ты оставил слишком глубокие шрамы. Я обещал, что отомщу — делаю это. Я обреку тебя на вечные страдания, ты будешь желать смерти.       Акутагава следит за слезой, которая скатывается по щеке омеги, резко поднимает взгляд и видит в ежевичных радужках абсолютное спокойствие. Штиль на бесконечном океане, исполосанные ножом надежды и искрящуюся звёздной пылью любовь.       Ведь они её дети, её посланники. Так должно быть, так всегда происходило. Рюноске смотрит в глаза, не двигается, молит всех богов предотвратить непоправимое. Это только его вина, он чужими руками держит оружие, он толкает в темную пропасть, он вызывает нежную улыбку и теплый, полный искренности, взгляд.       — Моя ежевика…       Выстрел. Альфа не успевает договорить, брызги крови и ошметки плоти стекают по стене. Его омега, его наркотик, подобен фарфоровой кукле, лежит на полу. Не дышит, не плачет, не улыбается, не живёт. Застывший ежевичный взгляд направлен в пустоту, сквозь стены и пространство, сквозь воспоминания и чувства. Теперь ничего не имеет значения. Физическая боль отвлекает от разбитого вдребезги сердца.       Я люблю тебя, — навсегда повисает в воздухе удушающей недосказанностью.       Вселенная внутри Рюноске обрушается одновременно с падением тела. Он делает шаг вперёд, молит высшие силы, чтобы это была галлюцинация, пачкает ладони в ещё теплой крови, отрицательно мотает головой и ненавидит себя.       Нет. Нет. Нет. Ямайское солнце в человеческом обличии не может погаснуть на самом рассвете. По чужой вине. Акутагава знает, что с самого начала неправильный выбор делал он, ломал кость за костью — последней стал выстрел в голову. Омега ничего не делал, он лишь своим руками совершил чужое действие, рассыпался бриллиантовой пылью в ногах, застывшим взглядом содрал с Рюноске кожу.       Разрешите ему вернуться на год назад, всё исправить, не браться за проклятое дело, не охотиться за сыном смерти, не подсаживаться на иглу из ненавистной любви.       — Я люблю тебя.       Он слишком поздно понял это.       Рюноске садится напротив, берет теплую ладонь и сжимает пальцы, тянет тело к себе и резко обнимает, срываясь на крик. Его вера. Его надежда. Его любовь. Ацуши впервые не смеется, не дерзит, не закатывает глаз. Он безвольной куклой повисает в руках, а безжизненный взгляд из-за расслабленных мышц падает в сторону. Акутагава сам не в силах видеть первые красные подтеки на идеальном темном окрасе. Так не должно быть. Их пятая бесконечность не должна обрываться неправильным решением и пулей, выпущенной осознанно и из самых чистых побуждений — отомстить и проверить: насколько же всё-таки больно терять смысл жизни.       Кровь капает на ноги и ладони, Акутагава ещё долго сидит не двигаясь, пока последние капли тепла не впитываются в испачканный пол. Рюноске опускает омегу аккуратно, придерживает под головой и вызывает скорую. Врачи не задают лишних вопросов, застегивают черный мешок и выносят его из квартиры. Согласно равнодушному протоколу.       Рюноске тянется к пистолету, проверяет заряд и прижимает к сердцу. Он не жмурится, не боится. Делает последний вдох и нажимает на курок. Врачи вздрагивают и спешно возвращаются с ещё одной носилкой. Альфа не умер, он лишь облегчил свою участь, сделал её менее мучительной. Ведь его любовь, конечно же, не умерла, она ушла, запрокинув голову, глядя в звездное ночное небо, улыбаясь воспоминаниям, оставив после себя только нежность.       Стоя на распутье вселенной, он слышит звонкий смех и оборачивается. Его Ацуши с живым взглядом бежит навстречу и обнимает. Обнимает долго и крепко, говорит что-то, дает обещания и клянётся появиться максимально ярко в сверкающем казино, обещает рассыпаться лунной пылью, обещает уходить, считая звезды, обещает сплести самый яркий цветочный венок, а после подарить больше солнечных дней на Ямайке. Рюноске кивает, целует и просит прощения, резко отстраняется и понимает неизбежное: круг замкнулся.       Ацуши усмехается, берет за руку и ведет по мерцающему серебру. Они смогут исправить ошибки, сделать правильный выбор, вновь полюбить и даже смерть не разлучит их.       Нежные лепестки розовой сакуры разлетаются по саду от порывов ветра. Десятки стройных деревьев шелестят, прячут в своей тени пруд, будущие цветочные клумбы, зелёную траву, несколько лавочек и фонтанов. Весна окончательно взяла бразды правления у зимы, стала единственной королевой в мире природы, возрождает умершие стебли, мягкими прикосновениями, словно акварельные разводы, разгоняет пушистые облака на ярко-голубом небе. Восхитительное ликование всего живого.       Без Ацуши. С сожженным сердце Рюноске.

      — Горят звезды над нашими головами,

а мы, смеясь, от них убегаем.

— Горят звезды в наших сердцах,

а мы скрываем в них боль, прячась в мечтах.

— Горят звезды в наших глазах,

С небес отражаясь, возгорают в сердцах.