Побудь птичкой — съешь крупу

— Я сижу и вижу что-то... Тёмное и грозовое. — Хм, туча? — Угадал! Не поспоришь, что подоконник самое уютное и удобное место для пикников,и наблюдение за природой и прогуливающихся по ней, дневного сна в жару, чтения книг и пересказывания сплетен, он широк, вмещаются двое, правда поджав ноги и немного согнув шею, оцарапав подбородок о жёсткую ткань тёмных брюк, нет, «эта школа точно лучшая в стране!», в мире, в дождливом районе, Фокс доказывает тезис, обводя пустой кабинет рукой. Некоторые учителя врастают в равнодушие, как верблюжья колючка в землю на целых двадцать метров, они бредут, а не идут к дому и редко удосуживаются провернуть ключ в замке, помимо них есть кое-что ещё, водоплавающее и ленивое, не очень-то видное и ещё менее доказуемое. Желтоватые лысины, пахнущее железом, заманчиво поблёскивают в заветной замочной скважине, не все собираются в каморке у охранника, Дана предполагает, что у учительницы литературы — Лавкрафт со старого, поплывшего от воды плаката смотрит ей в затылок — случается что-то ужасное, «к примеру, радут и больше не продают марку её любимого кофе», Фокс, забираясь на подоконник, добавляет: «и это делаешь ты». Дана прыскает, ей на руку и забывчивость учителя, и так не вовремя начавшаяся сразу после конца дополнительных занятий, Дана затыкает Фоксу смеющийся рот — по коридору слышен стук каблучков, это повелительница химических формул возвращается к своим щенятам, их у неё пять, а может быть, и семь, целая орава лающих и улыбающихся собачьих морд. Она возится с зонтом, Фокс отпускает тихий завистливый свист в ладонь Даны, горячее рассыпчатое дыхание, она держит руку ещё несколько секунд, пока шаги не скроются в дали, и воздух не остынет от прикосновения чужих губ, Дана переводит взгляд на свои тряпичные кеды. Такие же тканевые кроссовки у Фокса, никто не доберётся в них сухими не до что до дома, до дерева в шаге от крыльца школы, у них ещё есть куртки с капюшоном, лёгким и тонким, сбиваемыми ветром, это Дана, бойкая, совершенно неробкая, однажды выкуривая сигарету на крыльце посреди раннего и холодного утра, она предлагает остаться и переждать. Фокс пожимает плечами, представляет мокрую дорогу до дома, частые лужи и слякоть газонов, и абсолютно сухое, весёлое, разговорчивые пребывание здесь, соглашается. Дана забывает про бессловесное обещание родителям сообщать, где она, кто поблизости, куда они направляются громкой тройкой или большей группой, в какой парк или магазин одежды, она не чувствует головы на плечах, чувствует затылок только когда поправляет волосы, слегка почёсывает голову — под костистой скорлупой только пение птиц, складывание небылиц, пригодящихся после возвращения домой, птицы жадно клюют горькие красные ягоды. Они как кровь, как разбитая мячом бровь, Дана смеётся с этой истории, «не повезло Саманте», рассказывает про своих братьев, как младший однажды летит с лестницы, да, кувырком, с таким грохотом, как падает слон, дело происходит летом, старший, отсыпающийся от возни с дипломом подскакивает, толком не раскрыв глаза. Дана не оборачивается к нему, она что-то мастерит на пару с Меллисой, когда слышит шум, старший брат, в итоге, обгоняет её, когда их всех настигает раскатистый рёв. «Тебе повезло, что у тебя нет братьев, это же ужас ужасный!», Дана в цвете описывает, как прекрасно жить с сестрой, Фокс перебивает: «она демон во плоти!», и не страшна ни гроза, которая может продлиться до позднего вечера. Ни охранник, обременённый обязанностью вечернего обхода, ни куча заданий, требующих выполнения к завтрашнему дню, даже утру, ну и что, если небо становится чуть темнее, сначала оттенок мышиной спинки, потом тёмно-синий, как строгие чернила для бланков внутриштатных конкурсов. Холод стекла замораживает плечо, мимо школы проезжает старинная машина с круглыми варами, изогнутой решёткой радиатора и очень шумным клаксоном, наверно, пугает птиц или бродячую собачонку, возможно, кошку, которую Меллиса, несмотря на все предупреждения Даны рано или поздно притащит в дом. Раз идёт дождь и сегодня день, когда у неё больше всего занятий на неделе, возможно, уже ставит ей миски с чем-то молочным, «уверена в этом на все сто, и если они решат вздремнуть, то будут спать именно они спят на моей кровати», Фокс соглашается: «да, защита кровати это вечная проблема». Гроза не выпускает из школы, небесные сердца ударяют разом, всё множество сразу, перед тем крылом, где находится кабинет, и позади, Дана не дёргается, но моргает, Фокс рассказывает о физической природе грома. Конечно, о ней Дана знает, лучше, чем сотни интерпретаций разных народов о ливнях, их причинах и следствиях, легенд больше сотни, странно, как они помещаются в аккуратную голову Фокса. Вместе с дождём с подоконника не пускает что-то ещё, обжигающе тепло внутри, накаляющее нутро головы до состояния тлеющего угля, когда Фокс берёт Дану за руку, чешет нос, предлагает прогуляться, или «ты только поверь!», кто-то говорит, что эта яркость в груди черна и страшна. Её следует бояться, опасаться, вдруг стукнет по лбу, другие наоборот, осветляет её до лепестка лилии, Дана пока не решает, к какой группе она принадлежит. К тем, кто просто чувствует, без страха, неумело и неосознанно, раз это создано внутри, то можно его прожить, Дана думает так с тех самых пор, как пробует табачный дым. В небольшой промежуток молчания они чувствуют что-то необычайно реальное, колючее, даже шипучее, Дана решает, что это ещё одно отличное жизненное приключение, а Фокс, кажется, смущается, Дана не хочет прыскать, от смеха момент, возможно, сломается. Фокс может часами говорить о способах размножения иных видов помимо человека, но тоже высших, которые не возникают в этой галактике, только за сотнями тысяч световых лет и на сильно отличающихся от земли планетах, но стесняется, когда Дана кладёт ладонь ему на щеку. Шершавая кожа, Фокс сглатывает и подаётся вперёд, Дана последний раз смотрит вбок, она ничего не видит, кроме приоткрытой двери, возможно, какая-то рыба толкает воду, конечно, она не видит, а чувствует, увидеть изнанку школы, сома или леща вообще невозможно, Фокс ощущает движение волны тоже. Дана смотрит на дверь, убирая руку, роняет рассеянное: «иногда мне кажется, что я вижу то, чего нет. Но чаще наоборот, то, чего нет, видит меня». Фокс отвечает, что это нормально, немного напуганное молчание, Дана рассеянно пересказывает свой сон, давнишний, но запомнившийся: это школа, только с другой стороны, выглядит так, будто в коридор спускают ненужный океан и он медленно просаживается в кабинеты, там есть рыбы, большие, размером с человека, и серые, теряющие чешую, и пёстрые, полосатые карпы, кораллы, вросшие в углы и ил растёт исключительно на порогах, трава может быть длинной и доставать до ремня брюк. Фокс кивает, он давно подозревает, что нечто странное в школе взаправду есть, говорит что-то про стены и зерно, нет, дане не всё равно, просто Фокс очень быстро переключается. рассказывает про особенности растворения цемента, Дана вглядывается в стену, долго, только последние три секунды начинает различать, о чём говорит Фокс, действительно это очень странно, загадка для нестандартного сыщика. — Чёрт! — вдруг ругается Фокс, с досадой, словно проигрывает любимую жвачку в карты, и прилипает щекой к стеклу. — Что там? — Дана оборачивается и прилипает к окну носом, чувствует, что Фокс заносит руку, чтобы потрогать её волосы, всего на секунду, быстро отдергивает и переводит взгляд. Дана тоже видит её, немного ниже и уже Меллисы в плечах, худощавая, с острыми локтями и очень звонким криком, с самантой бесполезно спорить — оглохнешь, волосы длиннее, намного длинее, чем у Даны и её сестры. Саманта может сесть на кончики, если не заплетать косы, сейчас те, с которыми она ходит в школу уже растрёпанны, они бьют её по спине и изгибаются из-за бледного капюшона. Саманта немного потеряна, воистину ребёнок в магазине без матери и среди толпы, только никакой толпы нет, только возгласы грозы, которые совсем не пугают её, наоборот, она идёт уверенно по школьному двору, хотя знает его только второй год, наверное поначалу промазывает мимо постоянно открытых ворот, главный вход давным-давно закрыт, поэтому и робеет. Возможно, ищет что-то, или кого-то, присматривается к деревьям, кружится и напевает какой-то мотив, складывает четверостишия, так не страшно идти одной и делать что-то самой. Фокс наблюдает, наблюдает, чертыхается, шуточно сплёвывает и всё-таки натягивает куртку, «какая муха её укусила и завела сюда?!», Дана с грустью подмечает: «по домам?», Фокс кивает, «мама скоро вернётся домой, будет много вопросов, если нас обоих не обнаружат». Лицо Даны освещается молнией, она прищуривается, глядя в окно на узкие плечи, обтянутые шуршащей курткой, добавляет, перебивая скрип двери: «она тоже в кроссовках», Фокс, уже из-за кабинета, громко хмыкает: «ну да, этой пищалке не хватает мозгов надеть сапоги!». Дана спрыгивает с подоконника, выходит, прикрывает дверь, догоняет Фокса с «как и нам», под ногами быстро меняются ступеньки, Дана, поправляя шапку с помпонами делится идеей: «она пошла возвращать блудного сына в семью», Фокс хохочет, перелетая последние две за один шаг. Один вздох, один выход, один коридор, Фокс пролазает под турникетом, Дана за ним, хлопком двери они будят несчастного, пригорюнившегося над кружкой остывшего, надоевшего, уже совсем не бодрящего кофе, Дана успевает заметить, как он вскидывает голову, но не выражение лица. Фокс сбегает по широкому крыльцу, гроза, словно специально, намеренно, смеясь раскатистым смерти, усиливается, гром раздаётся ближе, резче, кажется, что сердце неба сжимается за плечом. Дана натягивает капюшон, от этого отстаёт, Фокс сворачивает на аллею, удаляясь от двора, ему нипочём гроза, ведь влетит же, дане интересно, что его мелкая ищет здесь, вот она, за деревом, ну зачем, зачем же она лезет в грязь, потом тряпичные кеды нужно долго-долго отмывать, Дана слышит, как Фокс кричит «куда пошла?!». Не только Саманта, или Фокс, или Дана, а весь мир начинает бежать, закручиваться, как туннель, вытягиваться, бесконечная кротовая нора, Дана не понимает, где она сама, где Фокс, рискующий подхватить простуду из-за неприкрытых ушей, где Саманта-проказница. Фокс что-то кричит, даже орёт, не злое или возмущённое, а словно потерянное, отрицающее произошедшее, он видит то, чего не видит Дана, смахивая рыжие прядки от глаз, во всём виноват свет, белый и хирургический, он во дворе уже давно и крайне ярок, но это первая секунда, когда Дана называет и осознаёт его. Она щурится и бежит, Фокс где-то в тридцати шагах впереди, Дана кричит «подожди», и со светом стирается Фокс, стирается бег, стирается мир.