Пески надежды

❄️❄️❄️

Кэйа, уже семнадцатилетний, спешил ранним утром на главную площадь их небольшого поселения, которое раньше было большим и достаточно могущественным кланом. Ныне же — ослабевший и потерявший половину людей, вынужденный скрываться глубоко в песках от глаз других. В частности клана Рагнвиндров, что так и пытается их выследить и уничтожить всех тех, кто смог уцелеть после того неожиданного нападения, что так сильно изменило некогда спокойную жизнь двух кланов. Это случилось через два месяца после рождения Кэйи. Ночью, когда все спали и даже не думали об атаке, в их поселении разом вспыхнуло множество жилых хижин и палаток. По словам Хоффмана, который рассказывал ему об этом, тогда начались такие ужас и паника, что все стали не глядя разбегаться кто куда. Но далеко им не удалось убежать, ведь клан Рагнвиндров обступил непроходным кольцом почти всю границу их поселения, не оставляя попыток для отступление. И только благодаря их предводителю, отцу Кэйи, им удалось собрать оставшихся людей и вырваться из заподни, отступая от места сражения и подаваясь в бега. Конечно же, напавший клан это заметил и начал преследовать их. Но отец Кэйи всегда был рассудительным и подготовленным ко всему человеком. Так что у него уже было на примете место, которое он знал как свои пять пальцев, и в котором они смогли бы залечь на дно. В глубокой и очень огромной пещере со множеством лабиринтов им и удалось скрыться. Разделив оставшийся клан на три части, старший Альберих и его два надёжных помощника, одним из которых и был Хоффман, повели оставшихся людей разными запутанными путями к скрытому месту, куда никто, кроме них, не смог бы добраться. И правда, за столько лет чужие кланы так и не смогли найти их убежище, скрытое и по сей день. Кэйа пытался выведать у Хоффмана и причину этого столь неожиданного нападения. Тот лишь неопределённо пожимал плечами, но Кэйа видел — что-то ему всё же было известно, тем не менее больше не пытался лезть к нему с этим вопросом. И вот Кэйа, как и десять лет подряд, уже спешит вновь попытать счастье в свой день рождения и выпросить у отца, чтобы он тоже смог вместе с ним подняться на поверхность и наконец-то за все свои семнадцать лет впервые посмотреть, как сияет и греет солнце, как высоко в небе летают птицы, да и просто поглядеть, как жизнь у других людей идёт. Ведь один раз в год, в день рожденья Кэйи, отец обычно сам выходит на поверхность и берёт больше людей, чем обычно, чтобы побольше запастись провизией. Кэйа всегда рвался на поверхность, потому что помнил слова матери: «Злых людей много, как и зла вокруг нас. Но ты должен верить в добро и не становиться таким же, как те злые люди. Верь, и всё будет хорошо». К сожалению, он не помнит её и не помнит этих слов, сказанных ему, ведь она умерла ровно через неделю после его рождения. Но Хоффман, тогда проходящий рядом, услышал её монолог с маленьким Кэйей, а позже рассказал ему. И вот он уже подбегает к их группе, во главе которой стоит его отец. Он обсуждает со всеми скорую вылазку на поверхность. На них уже были надеты парики и длинные плащи для прикрытия. — Отец, — как можно более приветливо зовёт Кэйа, — могу ли я хотя бы на этот раз пойти с вами? Я тоже в состоянии помочь и защитить себя, если понадобится! — А, опять ты, мерзкий паршивец, на поверхность просишься… И не надоело же, — холодно бросил глава Альберих, даже не повернувшись к сыну, и продолжил давать указания. — Ты себя вообще видел? От одного твоего вида там все разбегутся. Со всех сторон сразу же посыпались злорадные смешки. Но Кэйа не обратил на это внимание. К нему вечно цеплялись из-за этой дурацкой повязки, под которой он вынужден скрывать свой правый глаз, отличающийся цветом от левого. В отличие от левого светло-синего глаза, правый был тёмно-синим, почти чёрным. И из-за этого с самого детства над ним и насмехались как взрослые, так и дети. Конечно, не только благодаря глазу он получал в свою сторону смешки, а то и ссадины и синяки. Свой интерес к танцам, тоже не получилось надолго скрыть, многие считали, что это занятие для молодых девушек, а никак не для юношей. Но были и другие причины для насмешек, ведь Кэйа всегда отличался ото всех в клане... Хоффман из толпы лишь грустно ему улыбнулся. Он, как никто другой, понимал, что Кэйа ни за что не бросит эту затею и будет проситься наверх, пока его туда не пустят. — А хотя, знаешь… — вдруг сказал его отец, наконец-то поворачиваясь к сыну. — Если ты так рвёшься туда, то в этот раз сможешь пойти. Вдруг от тебя и впрямь хоть какая-то польза будет, — бросил он, опять отворачиваясь. — У тебя пять минут, чтобы собраться, и мы отправляемся в путь. Шокированный этим разрешением Кэйа, ни слова больше не говоря, рванулся к себе в маленькую комнатку, в которой уже несколько лет подряд лежал потрёпанный плащ. Он захватил его и сразу же побежал обратно, опасаясь, как бы родитель не передумал брать его с собой. На месте он краем глаза заметил, как один из помощников отца что-то шептал тому на ухо, с хитрым и неприкрыто похотливым взглядом поглядывая на подошедшего Кэйу. Кэйа же по одному этому взгляду понял, что на этом издёвки над ним не закончились. Отец кивнув тому человеку, также ухмыляясь, и обернулся к юному Альбериху. — Кэйа, я давно наслышан, что ты увлекаешься танцами, — подозрительно по-доброму начал говорить Альберих-старший, усмехнувшись. — Тогда почему бы тебе не задействовать свои умения и не отвлечь своим танцем торговцев и прочий сброд? Ты ведь справишься, я прав? Кэйе же оставалось лишь смиренно кивнуть, понимая, что перечить он точно не сможет, и ожидая, что же ему ещё прикажут делать. — Вот и отлично, раз ты будешь танцевать, значит и внешний вид у тебя должен быть соответствующим, — сказал он. Сам же Кэйа уже видел, как к нему подошёл один из воинов отца, держа в руке какую-то одежду, а затем вручил её Кэйе. Взяв её в руки, он понял, что от него добиваются того, чтобы он надел костюм, в котором обычно ходят девушки. Костюм танцовщицы. Потому что танцоров-мужчин почти нет. Очередная насмешка. Стиснув зубы от злости, Кэйа подняв взгляд, окинул всех открыто насмехающихся над ним воинов, возвращаясь взглядом к отцу. — Я вас понял, отец, — сказал Кэйа, в очередной раз возвращаясь к себе в комнату, чтобы переодеться. Конечно, Кэйа понимал, что сколько бы над ним не издевались и не обзывали уродом из-за своего правого глаза и повязки, что во всём остальном он очень красив. Эта красота передалась ему от матери. Такая же тонкая талия, что смотрелась весьма будоражуще на мужском теле, восхитительные черты лица, бархатный голос и очень длинные стройные ноги. Неудивительно, что ему приказали надеть столь женственный из-за множества украшений и весьма открытый костюм. Кэйа, надев этот наряд, подошёл к зеркалу и начал рассматривать себя в этом костюме. Белые шаровары с синим поясом, на котором были маленькие колокольчики; шёлковый, голубой топ с большим вырезом, слишком открытый, что не прикрывает даже живота; синий, полупрозрачный платок, которым можно закрыть хотя бы оголённые плечи, и полупрозрачная шёлковая вуаль, закрывающая нос и нижнюю часть лица. Также шли браслеты с такими же маленькими колокольчиками, которые при малейшем движении позванивали. Кэйе не нравился настолько откровенный наряд, но он готов закрыть глаза и на это, ведь желание подняться наверх сильнее настолько, что ему уже всё равно, в чём он туда пойдёт. Может, он слишком надеялся, что поднявшись что-то измениться. А ведь он долгое время думал, что надежда навсегда потеряна, и что желание скорей уйти туда лишь из-за любопытства. Ошибался. Не в первый раз наивно пологал, что чувств почти не осталось. Накинув плащ и ещё раз придирчиво осмотрев себя в зеркале, он отправился к собравшимся, по пути игнорируя ещё большие смешки в его сторону и очень любопытные взгляды. Ему бросили парик и кратко ввели в курс дела. Он был в главной группе с отцом и Хоффманом, он и ещё несколько парней и мужчин, должны будут отвлекать торговцев на себя, пока в это время остальная часть группы будет рядом пытаться незаметно стащить товар. Ведь моры у них совсем не было, поэтому приходилось выкручиваться по-своему. Хоть они и вышли рано утром, прибыли на базар они только к вечеру. Кэйа же всю дорогу смотрел с таким детским восторгом и любопытством по сторонам, что идущий рядом Хоффман лишь по-доброму посмеивался, наблюдая за ним. Несмотря на неудобства из-за столь яркого и жаркого солнца, к которому Кэйа не привык от слова совсем, ведь в их пещере солнце пробивалось не часто и оно не было таким жгучим, он всё с таким же интересом смотрел по сторонам, разглядывая редких пустынников, идущих со своими яками. Огромные пирамиды, что манили своей неизведанностью, первозданные конструкции, оазисы с высокими деревьями и растущими на них орехов аджиленах. Даже обычные скарабеи, непринуждённо катающие себе шарики, но сразу прячущиеся, стоит любопытному юноше подойти к ним поближе, вызывали у него искренний восторг, их тоже не было в их тёмной и, казалось бы, мёртвой пещере. Так и дошли до базара, подходя к которому, начали разделятся на ранее определившиеся группы. Солнце уже почти село и начало немного холодать, но Кэйе и до этого было никакого дела, ведь он широко распахнутым глазом рассматривал каждого человека, каждую лавку со всевозможными товарами на ней, каждое здание и каждую постройку, вслушивался в смешавшийся гам улиц, вдыхал сладковатый аромат, который был, кажется, повсюду. Эта расслабленная и дружелюбная атмосфера нравилась Кэйе. Он сразу же чувствовал себя спокойней и увереннее, что теперь у него всё будет хорошо. Но вскоре всю идиллию разрушил грубый голос отца, раздавшийся возле уха Кэйи: — Хорош по сторонам пялиться, иди и отвлекай всех вместе с остальными. Кэйа заметил, как вся их группа распределилась по огромной площади, по одному или два человека, чтобы не привлекать внимания. У него же была противоположная задача, поэтому он поспешил к середине площади, на которой уже играли бродячие музыканты. — Уважаемые, могли бы вы подсобить и сыграть для меня и моего чудесного танца? — Лукаво улыбаясь, попросил Кэйа. Нежная мелодия тут же полилась из умелых рук музыкантов, а Кэйа, как это всегда бывает, отдался полностью этой музыке, не замечая ничего вокруг. Плавные движения изящных рук, тела и ног молодого парня в сочетании с великолепной мелодией инструментов и его колокольчиков, расположенных на одежде, которые отзываются заманивающим перезвоним на каждое его движение, сразу привлекли внимание людей, что находились на площади. — А твой малец и правда хорош в потанцушках, — пробормотал тот пустынник, который и предложил, чтобы Кэйа отвлекал людей танцами. — Не отвлекайся, и хватай всё, что нам нужно, — рыкнул на него Альберих-старший. Задумчиво посмотрел на танцующего Кэйу и сам поспешил незаметно утащить у отвлёкшегося торговца товар. Так прошло ещё где-то полчаса, но Кэйа потерял счёт времени. Он так увлёкся своим танцем и приятной мелодией, что не сразу заметил как его схватили грубые руки за талию, начав тянуть в небольшую оброзовавшиюся толпу зритилей. Молодой танцор сразу понял какой оборот принимает событие, когда те же руки начали спускаться ниже открытой талии, а неизвестный ему человек откинул его капюшон плаща и начал шептать ему на ухо похабные слова. Кэйа не выдержав, сбросил руки неизвестного торговца, возмущаясь о том, какое право тот имеет прикасаться к нему. Музыка прекратилась, и его слова раздались громким возмущением по всей ближайшей площади, привлекая внимание не только торговцев, но и охрану, ходившую рядом. — Вот же блядство… — прошипел Альберих-старший. — Так и знал, что это отродье вляпается во что-то, — с ещё пущим гневом замечая, как к Кэйе уже спешит Хоффман, помогая ему отогнать от себя обнаглевшего пустынника. К месту происшествия уже сбежалась охрана, по большей части состоявшая из клана Рагнвиндров, ведь они теперь стали самым могущественными, благодаря разорившимся из-за них Альберихов. Поэтому большей частью рынка владели и заправляли именно они. И именно тогда, когда охрана уже подбежала к участникам инцидента, с Кэйи упал каштановый парик, скрывающий настоящий синий цвет волос, который был присущ только их клану. Охрана тут же это заметила, и по площади раздался громкий приказ, арестовать всех тех, на ком такие же плащи, как были на Кэйе и Хоффмане. Начался полный хаос. Вне себя от злости на своего сына, Альберих-старший, оценив всю ситуацию, заметил что охраны примерно столько же, сколько и их. И тоже отдал приказ своим войнам — защищаться, а сам направился к неподвижно стоящему в испуге Кэйе. — Опять от тебя одни проблемы, крыса! — прорычал глава Альберихов, подходя к Кэйе и отталкивая его с середины площади к лавкам с товарами и доставая свой меч. Кэйа, наконец-то пришедший в себя и понявший всю ситуацию, тоже достал свой меч из складок плаща, принявшись защищаться от ударов собственного отца. Молодой Альберих понимал, что силы не равны, и лишь пытался хоть как-то защититься и увернутся от ударов отца. На улице давно уже стемнело, даже фонари не сильно помогали в их ситуации. Так, раз за разом уворачиваясь от ударов, Кэйа не заметил и оступился, упав на спину, выронив свой меч. Альберих-старший, подняв того за горло, кинул в центральный деревянный навес, который защищал торговые лавки от палящего солнца, вложив все свои силы в этот удар. Бросил так, что Кэйа сразу же потерял сознание от удара, а также проломил собой довольно старые балки, державшие этот и другие все между собой скреплённые навесы других торговых лавок. Бессознательный Кэйа, которого придавило деревянным навесом, но при этом создавшим ему некую защиту, уже не видел как из-за одного навеса, стали рушится и другие, лишённые одной из опор. Через время к нему вернулось сознание, он еле как смог разлепить глаза и попытаться пошевелиться, чтобы выбраться из под досок. Но первая попытка не увенчалась успехом, и Кэйя чуть было снова не потерял сознание от прострелившей всё тело резкой и сильной боли. Когда же он выбрался, его взору предстала довольно неприятная картина. Сломанные доски валялись повсюду, а под ними были погребены тела всех тех, кто находился на площади. — Что за... — От осознания того, что произошло, у Кэйи всё поплыло перед глазами. Он рванулся вперёд, насколько это позволяло его израненное тело, в надежде отыскать в этой куче единственного, кто был добр с ним и всегда искренен до последнего дня. Ему надо было отыскать Хоффмана. Он не знал, зачем ему видеть его. Не знал, почему так хочет увидеть его, ведь понимал, что никто не смог бы избежать участи погребения под тяжёлыми навесами. Кроме самого Кэйи. Он уже не соображал, что делает, не видел из-за застилавших глаза слёз. Он лишь, не переставая, отодвигал доски, ещё больше калечась и пачкаясь в свежей крови. Ему было важно увидеть его. Увидеть хотя бы в последний раз. И он находит его, всего в крови, с вывернутыми конечностями под немыслимыми углами. Стало тошно. После пришло осознание, что больше некому о нём заботиться и поддерживать, больше никто не сможет утешить и помочь, никто не будет больше смотреть на него без тени презрения, как делал это Хоффман. У него больше никого не осталось. Вообще никого… Дальше всё как в тумане. Он заставляет себя оторвать взгляд от безжизненного тела мужчины, подняться и просто идти, пытаться как-то ещё здраво мыслить, понимая, что на место скоро придут и другие охранники, и тогда ему тоже не выжить. А есть ли вообще смысл продолжать жить? Имеет ли теперь вообще хоть что-то смысл? Ему же теперь вообще незачем жить, ведь Хоффман был единственным лучом надежды, что он не один, что ещё не всё потеряно. А теперь… Теперь он сам не знает, куда идёт, ведь ему больше некуда возвращаться. Бессилие накатывает на Кэйу, но он всё так же продолжает идти неизвестным направлением. Вскоре он заворачивает в небольшой проём между домами, прижимаясь к холодной стене и спускаясь по ней вниз. Садится и обхватывает свои колени руками, утыкаясь головой в них. Он часто делал так в детстве, когда его никто не видел. Кажется, сознание снова начинает уплывать, охватывая сознание сном, хотелось бы, чтобы тот был вечным. Чтобы он смог просто уйти ото всех проблем. В последнюю секунду, пока сознание всё ещё с ним, он слышит тихие и осторожные шаги в его сторону. И ему уже всё равно, кто это, и что будет с ним дальше.