ваго мундо

      Грохот. Все мечется туда-сюда, быстро, неуправляемо — трудно разобрать, что происходит на самом деле. Равнину заволокло черное облако пыли. У Моракса сперло дыхание, но он не думал об этом, не обращал внимания — просто шел вперед, его глаза пылали, а копье источало искры. Ничего нельзя было разглядеть, долина задыхалась в сухом тумане. Однако ветер дул с севера; он обжигал лицо, тянул за волосы, хватался за плащ, пытался удержать, не пустить, но в то же время и забирал с собой внешние преграды. Пыль улетала, рассеивалась, и открывала вид на Долину Гуйли. — Ты снова здесь? — говорит Моракс устало. Не нужно оборачиваться, чтобы понять, к чему ведет этот игривый ветерок в волосах и невидимая музыка лиры. Иногда ему кажется, что это уже стало привычным делом. Это больше не пугает и не заставляет насторожиться, что, конечно, можно назвать странным — по человеческим меркам они встречаются так редко, что уже можно было бы и забыть друг о друге, но разве такое вероятно по отношению к Рекс Ляпису и Барбатосу? — А ты не рад? — оказывается Барбатос у него под носом, и Моракс глядит на него невидяще. — Рад, что ты остался, — они оба знают, что это значит. — Все для тебя, Рекс Ляпис, — Барбатос садится на ближайшие развалины. — Не мог умереть, не увидев твоего недовольного лица. — Что ж, — Рекс Ляпис отворачивается и скрещивает руки за спиной. Пальцы цепляются друг за друга слегка нервно, — можешь быть доволен. Удачного пути. — А? — восклицает Барбатос недоуменно и вскакивает. — Свой путь я уже прошел, и он был весьма приятен, спасибо. — Значит обратный путь держись той же дороги, Барбатос, и оставайся в здравии. А теперь попрошу покинуть меня, — говорит Моракс и неспеша прогуливается среди каменных стен.       Ветер стих. Все стихло — даже трава замолчала под ногами. Небо ясно, выглянуло солнце, но не услышать было ни пения птиц, ни голоса людского. Город обрушился на долину руинами, пал и похоронил в себе все живое, что не успело спастись. Копье больше не грозило смертью всякому, кто посмел бы встать у него на пути. Глаза Моракса потухли в серой скорби.       Он прошел дальше — купола перевернулись, стали земляными чашами. Стены рассыпались по всей долине, вновь обрели свой природный покой. Моракс остановился у полуразрушенной колонны. Она сохранила свою красоту, осталась такой же, какой и была задумана — сотканная из каменных глыб, украшенная узорами из квадратов, созданных руками людей. Идеальный баланс, четкий ритм — они стояли долго и служили честно. Моракс прижимает к колонне руку: ее обжигает холод, пронизывающий и жуткий. Он не смотрит выше — выше только грубый, острый срез, который мог быть сделан только жестоким варваром. Моракс прикрывает глаза и думает о том, что все это просто не имеет смысла. — О, не хотят знать мои уши о том, как сильно пренебречь ты хочешь бардом. — Это была ужасная рифма. Пожалуйста, не мучай меня более.       Венти хихикает. Он спешит за Мораксом, шагает рядышком, носится туда сюда, разглядывая с любопытством обломки зданий. — «Добродетель, как дерево, будет цвести даже в тени», — читает он надпись на каменной плите себе под нос. На секунду замолкает в раздумьях, ищет глазами мужчину — тот все так же избегает, не встречает взглядом. — Это написала она, не так ли? — Кто «она»? — Та, из-за которой ты сейчас здесь. Гуй Чжун, верно я помню? — Да. Это были слова, что она завещала своему народу.       Долина Гуйли в тихом хаосе. Здесь больше нет величественного храма, нет домов, нет мирной и спокойной жизни. Долина Гуйли теперь — руины, которые будут навеки погребены под землей и забыты. Но Моракс, конечно, не забудет.       Он вспоминает, как раньше на этом месте была арка, обвитая дикими цветами. Цветы превратились в черный дым, от арки осталось лишь основание. Через эту арку Рекс Ляпис заходил в город, и его встречал людской гомон, а временами и она.       Здесь бушевал фонтан, придуманный Хранительницей Облаков. Вокруг него люди любили гулять в жаркую погоду. Тут стояли деревянные лавочки, улицы освещали фонари… но все это, конечно же, должно было исчезнуть. Теперь осталась лишь пустота, звенящая пустота.       Гуй Чжун лежит одна среди обломков. Ее лицо и руки запятнаны сажей, волосы скрывают прикрытые, неживые глаза.       Земля мертва. Вся трава выжжена, Долина Гуйли — одно сплошное черное пятно на карте Ли Юэ, и Моракс понимает, что тут больше никогда не вырастут глазурные лилии. Гуй Чжун умерла, будучи последней, самой прекрасной и яркой глазурной лилией, и Моракс жалеет, возможно, о многом, но больше всего о том, что так и не смог спеть ей. — «Мудрость подобна воде: она питает все сущее и отражает истину». Похоже, она была хорошим архонтом. Ты скучаешь по ней? — Прекрати, — говорит Моракс с задержкой. — Давай просто… просто не будем говорить о ней. — О? Думаю, если бы ты хотел забыть о ней, то не был бы сейчас здесь. Я не прав? — Я не знаю, чего я хочу. Дай мне побыть одному — может, тогда я разберусь. — Поверь, оставить тебя одного — худшее, что я сейчас могу сделать.       Он хотел бы сказать, что Барбатос не понимает. Это то, что он чувствует, то, чего он хочет — прогнать, заставить наконец уйти, оставить в покое, сказать что-то, что, конечно, он точно знает, вопиющая и ранящая неправда. Моракс хотел бы сказать это, прокричать в лицо, оттолкнуть, но молчит и лишь вздыхает от усталости. Ни на что более он не способен. — Здесь раньше росло целое поле глазурных лилий, — говорит он наконец, — единственное место, где их можно было встретить. — Оу, — шепчет Венти. — Ты любил глазурные лилии? — Их любила Гуй Чжун, — конечно, земля заросла. Она больше не так плодородна, но, по крайней, она сияет зеленой травой, пусть теперь и не так ярко. — А ты любил ее. Не так ли? — Барбатос подкрадывается тихо, незаметно, и Моракс, как всегда, не предугадывает момент, когда зверь выходит из укрытия и делает выпад. Это его злит, но у него нет сил злиться. — К счастью, богам не доступно такое чувство, как любовь.       Венти смеется. Смеется так, что хватается за живот. — О, дорогой Моракс! Неужто ты думаешь, что любовь дана лишь людям? — Тысячи лет жизни научили меня этому. — Жаль только, что тысячи лет так и не подарили тебе осознание того, что боги отличаются от людей не так сильно, как ты склонен думать. Ты любишь свой город. Ты любишь свой народ. Ты любишь мондштатское вино, мои песни, глазурные лилии и, как я могу видеть, ты любил Гуй Чжун.       Моракс вдруг впервые смотрит на него, прямо в глаза, и от этого Венти не неловко — он отвечает стойко и не может прочитать, что этот взгляд значит. — Скажи: тебе нравился ее голос? — Конечно, он был мне приятен. Но я не понимаю… — Тебе нравилось проводить с ней время? Как часто ты уставал от нее? Как сильно ты хотел увидеть ее, когда был далеко? Ты чувствовал себя счастливым рядом с ней? — Прекрати! — Моракс отскакивает от него, как от вспыхнувшего огня. — Прекрати сейчас же, — рычит он, и ему хочется закрыть уши руками, словно человеческий ребенок. Ему хочется сбежать, скрыться на какой-нибудь горе и ни с кем не разговаривать, оставить все как есть, не думать больше ни о чем, но он не может, не может никак, потому что не имеет права. — Почему же? Почему простая правда так страшит тебя? — Она не страшит меня, — говорит Моракс, уходя все дальше. Он ходит кругами, руки сжимаются в замок все крепче. Венти кажется, что на его ладонях останутся следы ногтей. — Она застает меня врасплох. Она печалит меня. Она оставляет пустоту в моем сердце — нет, не оставляет; грызет, делает больше. Ведь это значит, что… нет, не то. Не поэтому. У нас с ней не могло быть ничего большего, даже если бы я знал, что чувствовал. Эта пустота во мне от твоих слов потому что… я думаю, потому что… — Хм? — Барбатос кажется скучающим. Как будто объясняет что-то очевидное, что никак не может дойти до собеседника, и это ввергает его в тоску. — Поэтому что это значит не только то, что я любил Гуй Чжун. Это значит, что я люблю и тебя.       Венти смотрит задумчиво на его испуганное лицо — на широкие глаза, приоткрытые губы, не верящие в слова, что только что выпустили на волю, на спрятанные за спиной напряженные руки. Это вызывает смутное сочувствие, но он не понимает, почему.       Барбатос улыбается почти снисходительно. Смотрит в глаза, не отводит — подходит ближе. — В Натлане тебя называют «Ваго Мундо». — «Пустой мир»? — Моракс поджимает губы. Ему хочется отвернуться. — У меня много прозвищ. — Полагаю, они были правы, не так ли? — Барбатос утыкается носом ему в грудь и обхватывает руками. Мужчина расцепляет ладони — они неловко парят по бокам, нерешительно окутывая юношу невидимым куполом. Венти почти чувствует, как у Архонта подрагивают пальцы, и ему хочется это прекратить. — Просто… позволь мне заполнить эту пустоту, пока она, в конце концов, не поглотила тебя.       Венти тянет за воротник — лица сближаются, он может чувствовать чужое неровное дыхание, грубость бледных губ. Тепло обхватывает его талию, прижимает тело к телу, и бард, конечно, не препятствует: поддается, тянется, льнет, кусает губу. Он прижимает ладони к щекам, гладит за ухом, и Моракс мог бы замурлыкать, если бы не был так напряжен. — Я не думаю, — говорит он, пытаясь отдышаться, — что мы… что мы имеем право заниматься подобным. — Мы боги, Моракс, — косички Венти щекочут шею, — никому нет до нас дела, — и вновь целует, и Рекс Ляпис цепляется за его спину своими большими руками, прижимается губами в ответ, слегка жмурится, дышит едва-едва. Он никогда не хотел этого: не думал одинокими ночами, не желал в скучные часы, нет, даже вообразить не мог — но, о, Селестия… Моракс, словно изголодавшийся пес, не мог занять мысли ничем другим — только вкус губ Бога Ветров, только их мягкие неровности, только это отчаянное удовольствие, что заставляет покрыться мурашками. Это было невыносимо, от этого хотелось лезть на стенку, вырезать, избавиться, но не сейчас — когда-нибудь потом, если останутся силы.       Ветер бушует вокруг них, кружит, уносит все лишнее, все печали — прохлада мучительно необходима, приятна. Она разносит по долине шелест травы, убирает волосы с лица и вводит в круговой танец семена одуванчиков. В быстрый, трепетный и красивый танец, который краем глаза заметить сложно, и Моракс не замечает — смотрит лишь в чужие глаза, прикрытые и смотрящие в ответ пристально. — И что мы теперь будем делать? — спрашивает Рекс Ляпис, потому что в самом деле понятия не имеет, к чему должно вести их безрассудство. — Это то, о чем ты хочешь думать сейчас? — и Барбатос вновь целует его. Хватает за руки, сжимает, переплетает пальцы. Моракс больше не думает, он целует в ответ, наклоняется так, чтоб поудобнее. Венти давит, подходит ближе, и ему приходится отступать назад, чего Гео Архонт совсем не замечает, пока не упирается спиной в замшелую колонну. — Просто… — Венти краснеет и дуется, — делай то, что хочешь.       Моракс кладет руки ему на плечи. — Но что, если ты не хочешь того, чего хочу я? — Венти тянет его за воротник, вновь целует, задыхается, лезет руками под накидку, и Моракс теряется, не знает, куда себя деть, что должен чувствовать. Он вздыхает быстро и прерывисто, зарывается в черные волосы, в растрёпанный затылок. Венти прижимает коленку к паху, Венти гладит его бока.       Шляпа Венти слетает с головы. Руки Моракса сами тянутся к черному банту: дергают за ленту, — Барбатос вдруг давит на пах, и руки замирают на секунду, прежде чем распустить бант и позволить плащу пуститься по ветру. Он плавно приземляется неподалеку.       Моракс не заметил, когда сам лишился накидки. Но он не против, позволяет, позволяет все, чего бы Венти не пожелал — тот кусает шею, сжимает руки, стягивает верх… — Что, если нас заметят? — хватает Моракс его за запястье, хотя сам думает совсем не о том. Он думает о ярких глазах и молочной коже, об укусах на своей шее.       Волосы Венти светятся. Ветер кружит, кажется, повсюду, а потом все прекращается, и Архонт улыбается лукаво. Моракс смотрит по сторонам озадаченно, но его быстро отвлекают мягкие губы. — Ты сможешь его снять? — спрашивает Барбатос, указывая взглядом на свой корсет. Моракс оглядывает его оценивающе и хмыкает. — Я больше удивлен, что ты смог сам надеть его, — юноша поворачивается спиной, поэтому не видно его странного прищура. — А кто сказал, что я сам… Ах! — Он выдыхает резко, когда Моракс стягивает корсет еще сильнее. Потом отпускает шнуры, щекочет бока невесомо, и Венти дергает плечами, но не жалуется — дрожит весь, покрывается мурашками, пока наконец не хватает мучителя за руки, не тянет их к своей груди. Моракс тут же замирает, словно коснулся чего-то запретного, а Венти не жалеет: тянет одну большую ладонь ниже, по животу. Не дает коснуться, нет, ведет по тонкому краю между собой и пустотой, пока наконец не останавливает у своего паха.       Ладонь замерла, каменная, не в силах сделать лишнее движение, и Венти не торопит. Целует чужие пальцы, пораженные эрозией, касается языком, пока Моракс, наконец, не высвобождается из его сладострастных оков. Барбатос чувствует нервный, теплый выдох на своем ухе, а затем корсет расслабляется и спадает с талии. Он остается в белой рубашке и шортах, и это непривычно.       Моракс пытается расстегнуть пуговицы — одну, вторую, третью, но Венти останавливает его мягко. Тот тут же замирает. — Не-а! — говорит он будто бы всерьез, и качает пальцем. — А вдруг нас кто-нибудь заметит? Не хочу засветить своим голым торсом, будто бы какая-то статуя Гео Архонта, — отворачивается, поправляет рубашку, но пуговицы не застегивает. Все еще видно линию груди, отчетливую тень ключиц, и Моракс едва ли не рычит и сам пугается того, что с ним творится. Барбатос всегда выводил его на эмоции. Одним своим видом, одним присутствием — стоило ему только появиться, как всегда неожиданно и не вовремя спустя неприличное, хоть и малое для архонта время. Барбатос был единственным, кто заставлял Рекс Ляписа выходить из себя. Единственным, кто мог так пошатнуть его мирный день, застать врасплох очередной выходкой. Но заставить Моракса рычать? Заставить его глотать воздух, дышать громко, вести себя так развратно, заставить усомниться в собственных убеждениях, переубедить, наставить на другой путь, путь, которого Архонт пытался избежать тысячи лет? Этот раз, судя по всему, вновь закончился в пользу Барбатоса. Но Моракс больше не возражает. — Почему это должно было случиться именно с ней?!       Он помогает снять с себя все, что осталось — одежда казалась грузом, мешала, сдерживала, ощущалась теперь неудобно. Моракс опустил взгляд на свой член — вставший, покрасневший, терпеливый. У Венти — жаждущий, блестящий, с розовой головкой. Юноша следит смущенно за его взглядом и кусает губу. Однако то, что он делает дальше, Венти делает без капли стыда в глазах.       Хотя Моракс не уверен. Барбатос глаза прикрыл и на него не смотрел, когда рука вдруг зашла за спину. Он поставил голую, босую и стройную ногу на край обломков стены и засунул палец в свою дырочку. Немного, сначала кончик, потом глубже — он слегка постанывал, приковывал к себе все внимание. У Моракса темнеют глаза. Он смотрит, замерев — только подрагивает от того, что видит, а Венти дразнит — не смотрит в ответ, только дышит все громче, и палец виден все меньше и меньше.       Моракс рычит: впивается ему в шею, ловит за талию. Венти вскрикивает, тут же хватается за спину, сжимает плечи. Рекс Ляпис касается грудью его груди. Жар опаляет его, кожа краснеет. Он ведет ладонью от лопаток, по ровной полоске на спине, прикрывает ягодицу и слегка сжимает, прежде чем отодвинуть и найти колечко мышц. Он входит аккуратно (слышит тихий стон), скользит по стенке глубже, ловит тут же, как дрожит от этого Венти, и тянет кожу — проходит по всем сторонам, оттягивает. Палец намокает от смазки, скользит легче и легче — добавляется второй. Венти замирает, вскрикивает ему на ухо тихонько и давит пальцами на спину, пытаясь удержаться,       Их члены трутся слегка друг об друга, и Венти не выдерживает — стонет открыто, в голос, так, что Мораксу хочется сделать что-нибудь такое, о чем может пожалеть. Венти меняет их местами — упирается спиной в колонну, тянет Моракса за собой, прижимает, целует. Моракс забирается руками под рубашку, гладит розовую, румяную кожу, кружит у аккуратных сосков, доводит до дрожи. Рубашку не расстегивает, не снимает — наслаждается элегантными рукавами, тем, как точно они скользят по плечу, обвивают запястья. — Селестия, ради чего все это? Ради чего?!       Моракс задирает рубашку повыше, открывает вид на живот — плоский, с едва заметными полосками мышц. Он проводит рукой у пупка, затем скользит ниже, к лобку. Слегка задевает член. Венти вздрагивает и стонет, закидывает ногу повыше, держится за плечи. Моракс приподнимает его чутка, оттягивает ногу в сторону и оглядывает мокрую дырочку под аккуратными яичками. Он не замечает, как меняется собственный взгляд. Рекс Ляпис приставляет к ней головку своего члена, слегка надавливает, прислушивается, а затем входит осторожно, наблюдает внимательно за тем, как замирает и тяжело дышит Венти. Делает короткий толчок, ожидает. Еще один толчок, еще один, глубже — Венти постанывает и обнимает Архонта за шею. Прикосновения, вдохи, все обжигает страстью. — Скажи, РАДИ ЧЕГО?! Венти обхватывает его ногой, пытается приподняться, чтобы дальше, глубже, сильнее. Моракс ускоряется, постанывает тихонько тоже, так, что едва слышно, но Венти слышит отчетливо. Рекс Ляпис кусает ключицы, чтобы громче, чтобы насладиться этим голосом подольше, насытиться, хотя он знает, что бесполезно — все равно не хватит. Моракс замедляется: делает сильный толчок. Кожа бьется о кожу, звук разносится по долине. — Надеюсь, — стон, — надеюсь, нас никто не слышал, — выдыхает Венти и вскрикивает. — Мне казалось, — говорит Моракс, мрачнея, — что ты позаботился об этом, — глубокий толчок, удар. — Видишь ли, — Венти вскрикивает, — я не совсем уверен в… — толчок, стон, — действенности моего метода, — он вскрикивает, когда Моракс сжимает в руке его яички и делает еще один толчок.       Он не говорит ни слова: вдруг ускоряется, не сбавляя силы. Шлепки, стоны, вскрики — все сливается в одно. Венти жмурится, едва успевает дышать. Вдруг он сжимает руки, давит ногтями в кожу, и это почти приятно. Моракс замедляется. Барбатос испускает длинный стон, и из его члена выходит белая жидкость. Она пачкает живот мужчины, его руки, держащие крепко Венти за бока. Рекс Ляпис делает последний короткий толчок и выходит.       Венти опускает ногу и прижимается к колонне. Тяжело дышит, глаза не открывает. Изо рта, кажется, капает слюна, но он этого не замечает. Ноги подкашиваются, и он скользит вниз — оседает на траве. Подол рубашки прикрывает расслабившийся член. Он опускает голову, отдыхает пару мгновений, смахивает слезинки с щек. Моракс немного волнуется, но, конечно, не долго — Барбатос тут же голову вскидывает, хлопает глазами невинно и упирается взглядом на все еще прямой член Гео Архонта. — Ой, — говорит он и улыбается, — позволь-ка мне…       Венти встает на дрожащие коленки. Моракс наблюдает пристально, не может отвлечься, даже если бы хотел. Венти глядит снизу вверх, машет ресницами, а потом берет член в руки аккуратно, сжимает у основания, скользит по длине, давит на головку, и Рекс Ляпис давится стоном.       Руки, словно при игре на лире, задевают все самые тонкие струны души Моракса и заставляют его петь: задерживать дыхание и выдыхать резко, стискивать зубы, жмуриться. Все звуки сплетаются в красивую мелодию и доносятся до ушей Анемо Архонта, который слушает, прикрыв глаза, и продолжает играть, будто это ничего ему не стоит.       Барбатос щекочет ему яички, а потом приоткрывает рот и, смотря прямо в глаза, как самый жестокий дьявол, касается головки язычком, и у Моракса темнеет в глазах. Он стонет протяжно, руки сами собой черную копну волос сжимают и тянут, и Венти не противится: послушно прижимается к паху, опаляет член своим дыханием, и белая жидкость попадает ему на лицо. Он слизывает с щеки столько, сколько может достать. Моракс краснеет и отворачивается смущенно. Его берет дрожь. — О, Селестия… — хнычет Рекс Ляпис вполголоса, садясь рядом. Венти хихикает без капли вины и приносит одежду. Сам одевается и убирает семя с лица плащом. Мораксу хочется провалиться. Он еще немного сидит, не двигаясь, пока Барбатос маячит вокруг, а затем натягивает одежду. Он спотыкается и дрожит, и это шокирующе, волнующе. Моракс не помнит, когда в последний раз чувствовал такую слабость.       Небо темнело. Архонт прижался спиной к колонне, усевшись на траве. Венти сел рядом и достал лиру. — И откуда ты… откуда ты только взял, что так можно? — Ты не представляешь, сколько песен написано и будет написано про… ну, это. Было бы слишком мучительно не попробовать на себе.       Моракс посмеивается. — Это называют «соединением душ возлюбленных». Не думаю, что тебе бы понравилось, если бы ты не любил меня, не так ли? — продолжает Барбатос. — Может, и так. А ты… тебе понравилось? — Ага. Видимо, и я люблю тебя. Как забавно получилось…       Моракс молчит и смотрит на звезды, пытаясь не окунуться в приятную дрему. — И все-таки… кто завязывает твой корсет? — Ветер, о, дорогой Моракс! Ветер, мой верный и единственный друг, — улыбается Барбатос и стихает. — Большего у меня не осталось.       Моракс думает. — Все скучаешь по нему?       Венти улыбается тоскливо. — Никогда не перестану. Что ж, в этом мы с тобой похожи, не так ли? — хмыкает нарочито весело, закрывает глаза и выдыхает устало, будто после рабочего дня. Но с губ улыбка не слезает, словно прилипла. — Боюсь, когда-нибудь эрозия заставит меня забыть ее. Не хочу. Но… по крайней мере, теперь у меня есть кто-то, кого я смогу помнить. — Он закрывает глаза. Стрекот сверчков успокаивал. Редкие светлячки представлялись звездами в его сознании, и звезды эти складывались в голубые лилии. Ему захотелось им спеть. — Спи, мой дорогой Ваго Мундо. — Когда мы встретимся снова? — спрашивает он, повернув голову к Венти. Голос затих на полуслове, утонул в сонной хрипоте и погас до утра.       Лишь на рассвете Моракс поймет, что на месте Барбатоса была только примятая трава, а в Ли Юэ снова растут глазурные лилии.