in your arms

— Семпай, семпай. — Эношима крутит револьвер в тоненьких белых ручках. Бесполезное оружие. Лишь объедки, что остались от нападавших. Не то, чтобы было много выбора. — Пау-пау, пау-пау. Какие у тебя шансы на победу? Давай проверим. Эношима переваливается через подлокотник кресла и кокетливо болтает длинными голыми ногами. — Но что для тебя будет победа. Что поражение. — дуло пистолета направленно прямо на него. Изуру и бровью не ведёт, слишком сосредоточенный на дороге. — Чего в тебе больше — желания жить, или желания присоединиться к нам. Либидо. Мортидо. Красивые слова, не находишь? Аааа, но такие пустые, верно? Верно? Семпай, семпай, Камукура-семпай, какой же ты жалкий, вот умора! Изуру не отвечает и на пустую угрозу не реагирует. Джунко заливается крокодильими слезами. Среди заунывных, словно сирена, завываний ее голос остаётся отвратительно звонким. — Ненавижу! Семпай, ты такой скучный! Такой зануда! Совершенно не ценишь хрупкие девичьи чувства! Как вообще можно игнорировать такую девушка, как я?! По щелчку пальцев ее выражение лица становится совсем пустым. Она противно хихикает и скребется острыми ноготками по ткани на бицепсе. — Неудивительно, что даже Комаэда-семпай от тебя отдаляется, — эти слова почти заставляют ощетинится. В переднем зеркале Изуру видит мирно дремлющего на заднем сидении Комаэду. Его лицо мягкое и спокойное, не терзаемое кошмарами их общего и нет прошлого. Комаэда редко спит. Чужие кошмары остаются покрытыми завесой тайны для Камукуры. Секретом, что он хотел бы узнать, выведать, запереть в глубине своего бессознательного и никогда не выпускать. Чтобы рядом с Изуру Нагито всегда чувствовал себя в безопасности. Чтобы без него кошмары бумерангом возвращались. Чтобы быть гарантом чужого спокойствия. Жестоко. Эгоистично. У Изуру сил нет заботиться о последствиях. Нагито боится ездить на переднем сидении. Слишком много травмирующих воспоминаний. Добровольно для него сесть в машину, предложив этот вариант, в первую очередь, вероятно для него действительно тот ещё клин. Или показатель его доверия. Тут уж с какой стороны посмотреть. Чувствуя пристальный взгляд, Комаэда медленно открывает глаза. Сквозь заспанный, расфокусированный взгляд прорывается что-то одновременно и темное, и теплое. Любопытство, возможно. Нагито смотрит вопросительно, стоит машине остановиться, но сам вопросы не задаёт, терпеливо ожидая, пока Изуру скажет, что у него на уме. Это долгая игра на выжидание, где никто не хочет отступать первым. А Изуру проглатывает тягучую неуверенность. Желудок сводит судорогой. Низ живота неприятно тянет. Его руки потные, до побеления костяшек сжимают руль машины. Странно. Так странно. Он жмёт на тормоза и останавливает их посреди нигде. — Нагито, — он поворачивается лицом к собеседнику и неуверенно цепляется за чужое запястье. Комаэда улыбается ему в равной степени ожидающе и ласково. — Давай поженимся. Чужая улыбка тает, как последний снег по весне и Нагито дергается назад, пытаясь отстраниться. Изуру не отпускает. Не может. Не хочет. Рука за которую он все это время цеплялся была ужасно холодной, но такой мягкой и нежной. Как потерянное воспоминание, как первый порыв весеннего ветра. Изуру предпочтет потерять свою руку, нежели отпустить чужую. Вопрос, который задаёт Нагито, раздражает сквозящими в нем колебаниями и сомнениями. — Изуру, ты уверен? Нагито никогда не бывает точно уверен в чем-либо. Нагито нужны четкие заверения. Что может быть более надёжным, чем добровольно привязать себя к другому, пусть на словах, пусть пустыми клятвами, что значат больше мира. Изуру не может сказать точно, сколько именно своих желаний он проецирует на Комаэду. Сколько своих мыслей пытается вложить в чужую голову. Сколько из этого всего позволяет сам Нагито. Это… Плевать. Если только Нагито останется. — Я действительно, очень этого хочу, — признавать свои желания, словно наждачкой проводить по горлу. Смех Нагито сливается с шумом крови в ушах. — Тогда, разве я могу отказать моему Изуру-куну в том, чего он действительно желает? У Изуру в глазах рябит. Улыбка Нагито такая нечеткая. Тишина в машине только сгущается. Голос Изуру отчего-то хриплый. — Недалеко отсюда есть храм, — опережая вопрос, Изуру бормочет, постукивая указательным пальцем по рулю. — Мы сможем там же и заночевать. Нагито задумчиво мычит и кивает, абсолютно, слепо доверяя. Через зеркало Изуру сталкивается с чужим взглядом. Взгляд Нагито одновременно понимающий и смешливый. Нервы в груди вяжутся тугим пучком. Нагито следует за ним безоговорочно. Лес вокруг нетронутый. В нем так легко было навсегда заблудиться и остаться на век. Храм среди него, заброшенный и частично разрушенный течением времени а не человеческой рукой. Маленький оазис, не затронутый отчаянием. Последний оплот жизни, которую не знал Изуру и которую Нагито забыл. Любопытство, с которым осматривается вокруг Нагито сопоставимо по чистоте и искренности с детским. Он дёргает за рукав Изуру, привлекая к себе внимание, что и так было направлено лишь на него, и с глазами, полными восторга, шепчет, заговорщически: — Я думаю, я был здесь раньше. Лицо Комаэды покраснело после недолгой прогулки и подъема по лестнице. Он дышит тихо, но тяжело и часто, продолжая цепляться за запястье Изуру. Нагито улыбается, как и в тот день, когда… Нет. У них нет обручальных колец, но сквозь буйную зелень прорастают полевые цветы. По-детски, да, но Камукура плетет им кольца из цветов. Нежно-голубые незабудки для Нагито. Пепельно-розовые маргаритки для Изуру. — Изуру-кун, не пойми превратно, но почему такое внезапное предложение. Их свадебное саке — украденная дешёвка из последнего ограбленного магазина. Они нарушили бессчётное количество правил для правильного бракосочетания. Их брак вряд ли можно считать валидным по любым законам, но. Не важно. Главное согласие Нагито. — Есть поверье, что души соединённые узами брака и после смерти останутся связаны. Они дождутся друг друга и вместе отправятся в следующий цикл жизни и смерти. И, возможно, снова встретят друг друга в этой новой жизни. «Я тебя не оставлю», остаётся не сказанным, но посыл явно удалось поймать. Если красные кончики ушей Комаэды, конечно, показатель. — Давно Изуру-кун стал столь романтичным? Нагито алкоголь нельзя по причинам хрупкого, как веточка на зимнем ветру, здоровья. Саке отвратительно резкое на языке Изуру, обжигает ротовую полость и пищевод, и, к сожалению, ни капли не пьянит. Поцелуй инициирует Комаэда. Как он не кривится от горечи и не разрывает его, Изуру не знает. Знает, что не хочет, чтобы этот момент заканчивался. Знает, что закат, окрашивающий обветшалую крышу и макушки деревьев, объективно, прекрасен. Они не клянутся ни в чем и ничего не обещают друг другу. Бесполезная условность, не несущая за собой никакой ценности. Между ними слов и так было одновременно и слишком мало, и бесконечно много. Свидетели им — лишь они сами и призраки тех, кого не получается отпустить. Изуру так отчаянно хотел бы вскрыть чужую грудную клетку, чтобы спрятаться навсегда в одной из чужих камер сердца. Так, чтобы навсегда. Так, чтобы никто больше не нашел или потревожил. — Мой муж, да? Голос Нагито пьяный, словно произошедшее только-только до него дошло. — Да. Твой. Как и ты — мой. Нагито так красиво краснеет. Эношима, как и положено диве, ожидаемо и противно смеётся последней.