Мальчик от Saint Laurent

До Солослово едут в задумчивой, без пяти минут сомнительной тишине. Будто бы сами еще не до конца уверены в правильности и уместности всего происходящего. Валера молчит, крепко держась обеими руками за баранку дорогостоящего немца, глядя на опасную столичную дорогу перед собой, и напряженно думает о том, стоило ли ему, вообще, все это затевать? Молчит и мальчишка, уставившийся в окно на мелькающие огоньки живого ночного города, выводя длинными пальцами на стекле известные лишь ему одному узоры. Он согласился так легко и запросто, что Секачеву в моменте дико стало. Валера уверенно, без лишних сомнений, словно Гагарин, мимо памятника которому они проехали несколько минут назад, заявил: "поехали", и Хлопов, медленно поведя плечами и головой, вторил спокойно и даже как-то слишком рассудительно для его возраста. Поехали. Теперь же сам черт не знает, чем это все может закончиться. Наверняка, они оба об этом подозревают, вот только признаться себе напрямую так и не решаются. Дорогу до Одинцово Валера всеми фибрами своей души ненавидит. Тяжелая, муторная, с обязательными придурками-лихачами, обгоняющими по встречке и с поддатым азартом играющими в "шашечки". Он ездит по ней каждый день на протяжении полутора лет, и все еще, по привычке, опасается разъебаться, столкнувшись с вылетевшим лоб в лоб пьяным ублюдком-убийцей. Лев чужое напряжение рецепторно считывает, но, очевидно, трактует совсем неправильно, поворачивая голову, вольготнее расслабляясь в кресле, будто к тому же призывая, и смотрит глубокими зелеными глазами. Долго смотрит, то ли причину ищет, то ли в себе копается, а Валера этот взгляд на тактильном уровне чувствует. Мягкий, оглаживающий и любопытный. И внезапно понимает, что не может сдержать короткой, слегка смявшейся улыбки, поворачиваясь в сторону парня, вопросительно вскидывая брови. - Ты че так смотришь? - Секачеву непривычно с подобным сталкиваться. На него обычно пялятся либо с ожиданием, либо с претензией. Ни того, ни другого в мальчишке нет. Глаза у него большие, блестящие, как у гребанного Бэмби, и взгляд такой же - олений, влажный, как будто бы доверительный. Вопрос Валеры трогает чужие губы улыбкой, и Лева негромко хмыкает, сильнее клоня голову набок, прижимаясь виском к кожаной обивке сидения. - Ты красивый. Но странный такой. - Вот тебе и раз. Секачев удивленно ведет бровью, после сводя их к переносице, и снова вспоминает о том, что нужно следить за дорогой, оставляя Хлопову лишь повернутый в его сторону полупрофиль. - Это почему же я странный? - На его собственный вопрос Лев слегка тушуется, понимая, что тот уже изначально воспринят в корне не верно, и спешит развеять сомнения, подтягивая длинную ногу выше по сидению, не касаясь кроссовком вычищенного до блеска покрытия. - Вообще, не ты один. Ольховский тоже чудной. Но его я уже давно видел, а вот тебя сегодня - впервые. Столько слышал, что совсем другую картину себе нарисовал, а она неправильной оказалась. - Это не ответ, пацан. Я конкретики жду. - Секачева внезапно и безжалостно во флэшбеки откидывает. Напрягает. Его с самого детства извечно странным считали. Что в школе, что в армии, что в жирных сливках высшего общества. Уместнее всего себя он чувствовал лишь в группе митинских скинхедов, да в отряде специального назначения в Дамаске. И от этого уже оскомина набита. В голову вновь пробираются затертые ранее мысли, взгляд Хлопова теперь кажется косым и подозрительным, а внутри поднимается волна нездорового, вибрирующего раздражения. - Я думал, ты такой высокомерный, холодный, ну, такой же фальшивый, как и все остальные. - Забубнил. Вовремя осознал неуместность высказывания, стушевался, и начал оправдываться. И от этой чуть потерянной и смятенной частоты все внутри, на удивление, успокаивается и выравнивается также резко, как и занялось. Валера смягчается и лицом, и движениями. Дергает углом рта и расслабленнее ведет плечами, для галочки сверяясь с навигатором пробок, показывающих долгожданный зеленый ноль. - А я, типа, не такой? - Не-а. Ты больше на обычного человека похож. Как и Ольховский. Вроде бы делаешь вид, что в своей тарелке, а на самом деле, как будто из другого мира. В принципе, оно так и есть, и скрывать это бессмысленно и глупо. Сколько черной сажей перья не мажь - все равно белой вороной до конца своих дней останешься. Ею же и помрешь. - Мы все из разных миров. Кто-то больше, кто-то меньше. Я вот больше. А Глеб... он просто сам по себе такой. Всегда выбирает быть человеком, а не скотиной богатенькой. Тебе, если увязнешь, тоже выбирать придется. И не факт, что выбор верным получится. - Глубокой ночью на относительно-высокой скорости и с подогретой алкоголем кровью даже такого, как Секачев, на откровения тянуть начинает. Парню это, кажется, нравится. Он снова расслабляется, переставая спотыкаться и в речи, и в интонации, и обхватывает длинными пальцами острое колено, покоящееся на сидении. - Доживем - узнаем, выживем - учтем. - У Секачева так командир выражался. Между потоками меткой и витиеватой брани, нет-нет, да и проскакивало что-то эдакое. Вот только учитывать ему так и не случилось. Сгорел в бронетранспортере под Алеппо - один только обугленный "смертник" от него и остался. У Валеры такой тоже был. И только лишь совсем недавно он уговорил самого себя снять его с шеи, цепляя на гвоздь наполненный воспоминаниями металл. Самобичевание - хуевый союзник, и Валера уверенно решил от него избавиться, переводя в ранг первостепенных врагов. - А это откуда? - Лева неожиданно тянет к нему руку, накладывая теплые пальцы на открытое закатанным рукавом рубашки предплечье с глубокими бороздами светло-розовых шрамов. Приятно и странно одновременно. - Много будешь знать - скоро состаришься. - Усмехается Валера, оглядывая наполненное юношеским интересом красивое лицо, и поджимает губы, чувствуя, как любопытная ладонь изучающе скользит выше. Натыкается на локоть, ощупывает сухие мышцы плеча, и касается самыми кончиками пальцев черной кожи на шее, обводя контур нацистского тату. Невовремя Хлопов все это начал. Секачева с таких манипуляций мурашками от горла и до самого низа живота пробивает, а им еще ехать порядочно. Контроль не должен быть потерян. - Не, стареть не хочу. - Уверенно утверждает парень, не прерывая процесса тактильного познания, оглаживая пальцами выступающий кадык, нервно дернувшийся от теплого прикосновения, и раскрывает расстегнутый воротник темно-синей рубашки, накрывая длинной ладонью схождение ключиц на яремной впадине. Словно пульс считает, явственно бьющийся в чужую руку, невольно участившийся, купленный такой чистой и искренней юношеской наглостью. - Ну, мало ли, чего ты не хочешь. Вечно молодым не будешь. - Валера чувствует, как сильнее хрипнет собственный голос, отбрасываясь фразой исключительно для галочки. Хлопов его реакцию понимает, провокатор хренов, улыбается довольно, скользя ладонью глубже настолько, насколько позволяют пуговицы и положение. Дерзкий. От этого в груди впервые за вечер недвусмысленно печь начинает. Секачев внезапно и невовремя вспоминает чужой танец, невольно проводя параллели с постелью, следуя устоявшемуся в обществе крылатому выражению, и не может с собой ничего поделать. Не может не поддаваться, крепче стискивая зубы и глубже втягивая носом ставший душным воздух. А пацан только тому и рад. Выскальзывает ладонью из-под темной хлопковой ткани, подсовывая ее под лежащую на руле руку, и уже уверенее ведет по груди, очерчивая окаменевшие мышцы пресса и останавливаясь лишь у самого ремня. Вот и подтвердились все их витающие в пространстве подозрения. Им двоим сегодня определенно быть. Секачев шипит сквозь зубы. От такой наглости в пору на обочину съезжать на аварийке, чтобы разложить этого Хлопова по заднему сидению, крепко зажав ладонью красивый рот, да оттрахать так, чтобы неповадно было. Глубоко, долго и со вкусом. Но собственные мысли для Валеры сейчас губительны. Прошло то время, когда секс в машине был обязательной частью любой подобной дороги. Секачев уверенно встал на путь исправления, и вновь проваливаться в юношеские бесоебства, пусть даже следуя чужой искренней и горячей молодости, он ни за что не станет. - Ты давай руку убирай. А то не доедешь нихуя. - Валера старается быть убедительным. Не хватает сам, крепко держась за руль, и коротко облизывает пересохшие от собственной фантазии губы. Давненько у него таких непосредственно-бессовестных не было. - Почему не доеду? - Хлопов снова клонит голову набок. Этот жест уже раздражать начинает - так сильно он покупает потерявшего всякую бдительность Секачева. - Потому что отъебу и на обочине выброшу, чтобы знал край, да не падал. Будешь потом до утра попутку ловить. - Валера говорит грубо и резко, но Лев, кажется, уже просекший фишку, только снисходительно и мягко улыбается, прикрывая глаза пушистыми ресницами и коротко кивая. Все-то он понимает, сучонок. Будто знает, что Валера так не сделает, но, впрочем, этим не пользуется, возвращаясь на свое место, вновь начиная играть с бизнесменом в односторонние переглядки. Без ладони на животе думать становится значительно легче. Да и мысли перестают лезть черные, грешные и порочные. Секачев выдыхает уже ровнее, коротко встряхивая головой, и плавно сворачивает на Можайку, неожиданно понимая, что до поселка им остается всего каких-то десять минут. Березки под Одинцово - элитный и дорогой район. Валера там себя до сих пор как в музее чувствует: смотреть можно, а трогать уже нельзя. Вот только принимать нужных гостей в старенькой двушке в Митино в новой жизни оказалось неуместно и неправильно. Пришлось оперативно советоваться с Глебом, выбирая для себя что-то наименее безболезненное, но более представительное. У Ольховского прекрасный особняк. Невысокий, небольшой, с плоской крышей и обилием стеклянных стен - легкий и прозрачный. Точно такой же Секачев себе не захотел, но решил отталкиваться от образа и подобия, находя самый окраинный новостройный лофт в Солослово прямо на берегу шустрой Медвенки. Дорого-богато для прочих, и душевно для самого Валеры, коего, глубоко городского, всю жизнь непреодолимо тянуло к чистой деревенской природе. Он не слишком уверен, но ему отчего-то кажется, что Хлопову понравится. Правда, есть ли в том смысл? Выбора-то у него все равно уже нет. Заложенная более пятисот лет назад верующая деревенька уже давно превратилась в обширный коттеджный поселок элитного типа. Здесь и старых домов-то уже не найти почти, разве что изредка кое-где мелькают между высокими заборами трехэтажных особняков богатеев из Горок-8. Из последних позолоченными куполами на них выглядывает Предтеченская церковь, горделиво возвышающаяся в густой летней ночи. На небе - полнолуние без пары лишних дней, вид воистину старорусский и пасторальный, но притихший Хлопов, заметив поблескивающий в бледном свете крест, как-то неприятно скукоживается и быстро отводит глаза в сторону. Валера спрашивать не будет, кто знает, какие ассоциации с вероисповеданием могут возникать в голове у современной молодежи? Это только его дело. Захочет - расскажет. Не захочет - не велика потеря, чужая душа - те еще потемки. Ворота Секачев открывает с пульта, уж больно не любит он все эти сенсоры и биометрии. Еще приятнее было бы вручную, но сама конструкция непосредственного вмешательства не предусматривает. Сегодня все умное, м-мать его, даже чайник, и тот самодостаточнее самого Валеры. Забор высокий - три с половиной метра, не залезешь, и не вылезешь. Будь его воля, он бы еще и колючей проволокой бы его по всему периметру обтянул, вот только здешние соседи подобного жеста не поймут. Хватит и того, что все близкие уже и так знают о том, какой Секачев законченный параноик. Лева все по сторонам глазеет - либо впервые в подобных местах, либо до сих пор никак привыкнуть не может. Валера и сам-то не привык еще, что о юном этнографе говорить? Взглянуть, действительно, есть на что. Секачев так долго и тщательно переделывал под себя участок, что вполне может им гордиться. Руками работать он любит. Не нанимал ни садовников, ни дизайнеров, решил все сделать самостоятельно. Кустов каких-то натыкал, начитавшись хозяйственных журналов, пруд выкопал, газончик постелил, даже альпийскую горку над водоемом пристроил. Дорожки наметил тоже сам - исключительно там, где ему вздумалось. Засыпал мраморной крошкой, насовал по краям светодиодных садовых фонарей и остался весьма доволен проделанной работой. С домом только самостоятельно не вышло. Пришлось брать новодел, и уже в процессе потихоньку подрабатывать под себя то, что досталось. Нетронутым остался, разве что, гараж. Да Секачев туда и не суется почти, только в сильный холод, или, жару. - Круто у тебя, Валера. - С ходу выносит вердикт Хлопов, не дожидаясь остановки мотора, тут же вылезая на улицу, шумно вдыхая прохладный влажный воздух. Это он еще за домом не был, там, где заборная секция на полтора метра ниже, и речку с веранды видно, как на ладони. - Это же все бешеных бабок стоит. - Порядочных. - Даже зная деньгам цену, Секачев все одно относится к ним холодно и безучастно. Может, и временно, но, пока что ему не хочется больше, бездумно, азартно запихивая во все щели, открывая вклады по всем мировым банкам с выгодной ставкой. Пользуется лишь тем, что имеет. Лишится, значит, так тому и быть. - Такой же хочешь? - Да, хрен его знает. - Хлопов постепенно начинает раскрываться. Уже не следит за речью, делая ее более простой, понятной и приближенной к возрасту, любопытно тычась носом в крупный желтый колокольчик бурно разросшегося вдоль забора лилейника. - Не пахнет. Вроде, с одной стороны - красиво, а с другой... постоянные вложения и дорогое обслуживание. Еще и уборки сколько. - Ну, вопрос с уборкой решается куда легче, чем ты думаешь. - Усмехается Секачев, включая в машине сигнализацию, и ловит на себе внезапно-скептический взгляд зеленых глаз. - Домработницей? - Нет, пинком под задницу. - Вопреки собственным словам, уборщица к Валере действительно ходит. Моет полы, чистит сантехнику, вытирает пыль, изредка стирая немногочисленные занавески. Со всем же прочим Секачев прекрасно справляется и сам. Для того, чтобы не отупеть окончательно, забывая о том, кто таков человек и в чем его первоначальное предназначение. - Ладно, пошли. Холодает. От Медвенки к ночи тянет холодной и бодрящей свежестью. В одних шортах на веранде не посидишь - окочуришься. Секачев вспоминает, что забыл на заднем сидении пиджак, но возвращаться за ним уже не решается, открывая стеклянную дверь, лишающую обитателей лофта любой возможности для приватной жизни. Именно поэтому у него на участке высоченный забор, а из обитателей только декоративные рыбки, шумно причмокивающие в небольшом пруду. - Я в таких еще не был. - Лева водит носом в разные стороны, под зажженными лампами разглядывая обстановку гостиной и первого этажа, и натыкается глазами на своеобразную "стену памяти", собранную самим Секачевым для того же, для чего он все эти годы самостоятельно моет посуду. Чтобы не забывать о том, кто он. Даже рот приоткрывает, рассматривая подвешенное на держателях огнестрельное оружие и каминную полку, заставленную фотографиями. Да, Валера, несмотря ни на что, личность сентиментальная и склонная к ностальгии. Порой и самогубительной. - А в каких был? - Секачев принимает из чужих рук кожаную косуху, цепляя ее на вешалку возле входной двери, и разувается, с острым приступом жалости глядя на голые ноги Хлопова, выскочившие из белоснежной обуви. Босиком. В кроссовках. Совсем дурной. - В разных. Но в таких - никогда. - Обтекаемо отвечает Лева, уверенной наметкой подходя к каминной полке, рассматривая фотографии разных жизненных этапов хозяина дома. Тут и бурная, пьяная скинхедовская юность, и армейские годы, и трехлетняя военная служба, несущая с собой не только боль, но еще и обилие искренних и хороших воспоминаний. Ребята попадались разные, но, в большинстве своем - отзывчивые, надежные и компанейские. Там-то друзей себе Секачев и завел. Правда, не все из них до сих пор оставались таковыми. - Это что, Рогожин? - Удивленно тянет Лева, рассматривая самую большую фотографию из лагеря под Дамаском, куда их перебросили после полного разгрома под Алеппо. Валера молча кивает, мажа глазами по загорелой физиономии тогда еще молодого Сороки, чьи виски еще не тронула серебристая седина, приобнявшего такого же зеленого Секачева за плечо, и направляется в ванную. Нужно смыть с рук сотню чужих прикосновений, а с лица - хорошо затертые следы многочисленных помад самых разных брендов. - А почему Сорока? - В проеме неожиданно возникает любопытный Хлопов, по-хозяйски опирающийся о дверной косяк и сложивший руки на груди. Бессовестный пацан, даже в ванной Секачева не оставляет. И это... подкупает, вообще-то. - Потому что блестяшки любит и трещит без умолку. - Бубнит в ладони Валера, плеща в лицо холодной водой. Помогает. Все в голове постепенно снова начинает выстраиваться на свои места. Подобные вечера всегда серьезно выбивают из намеченной колеи, и сегодня Секачеву повезло не уехать оттуда в гордом одиночестве, пожираемый собственными мыслями и сомнениями. - Только ты к нему так не обращайся - взбесится. - Да уж, не буду. Не хотел бы я, чтобы меня так называли. Ни в глаза, ни за них. - Лева хмурится, растирая длинными пальцами острый подбородок, и внезапно оживляется лицом, выгибая бровь и вопросительно глядя на хозяина дома. - У тебя что, пол теплый? - Переминается с ноги на ногу, усиливая контакт с паркетом, и Секачев на увиденное лишь усмехается, утираясь махровым полотенцем с распродажи в Икее. - Это что, допрос? - Парирует недавним высказыванием самого парня, вспыхнувшего яркой, красивой и живой улыбкой, и пропускает его к раковине. - Конечно, теплый. Стеклянный дом у реки - это, конечно, красиво, но дубак порой стоит такой, что ласты можно склеить. - Валера меняет Хлопова у дверного косяка, зеркаля его недавнюю позу, и снова ловит на себе чужой долгий и изучающий взгляд. - Ну, опять эти глаза. Чего ты смотришь-то так? - Валера, и впрямь, искренне не понимает причины очередного залипшего оленьего взгляда, и даже затылок трет от неудобства, хмуря брови. - Ты иногда такие вещи витиеватые говоришь, а иногда выражаешься, как Валерон из второго подъезда. Хрен поймешь - какой ты на самом деле. - Это звучит с каким-то неведомым для Секачева удовлетворенным удивлением. Но Лева, впрочем, слишком долго бизнесмена в неловкость не вгоняет, прячет лицо в наполненных водой ладонях, и Валера решает подыграть, не продолжая случайно поднятую тему, тихо усмехаясь себе под нос. - Чай, кофе, вода? - То есть, ты хочешь сказать, что вина у тебя нет? - Игриво, с нарочитой претензией спрашивает Хлопов, поднимая на него голову. Сверкающие в светодиодных лампах капли стекают по юному лицу, срываясь с длинных мокрых ресниц, чертят длинные дорожки по впалым скулам, и стремительно тянутся вниз к открытому горлу. Красиво до невменяемости, и Валера невольно сглатывает, крепче стискивая меж собой зубы. Подлецу все к лицу. - Вино, так вино. Мне еще проще. - В обезоруженном жесте поднимает ладони вверх Секачев, и волевым усилием отрывает от парня взгляд, уходя обратно в гостиную, выискивая в холодильном баре единственную, лишь чудом затесавшуюся в нем бутылку красного полусладкого. Сегодня Хлопову повезло.