Закат полночных звёзд

      Воздух был наполнен громким плачем.       Ветер свистел, завывал и бился в рыданиях, цепляясь своими огромными белыми крыльями за антенны высотных домов, разбивая колени об фонарные столбы, путаясь длинными нерасчёсанными кудрями в проводах, которые каждый раз больно били током… Исцарапавшись до того, что из многочисленных мелких ранок на теле начинала сочиться полупрозрачная кровь, не желая останавливаться, он наконец усаживался на край крыши какой-нибудь серой панельки, не прекращая плакать и заставляя верхний этаж слушать его нескончаемые всхлипы. Ветер давно мог подлатать свои раны, утереть слёзы и улететь куда-нибудь, где ему будет хорошо и где никто не станет проклинать его за то, что тот существует; но он оставался здесь, продолжая страдать. Просто Ветер умел ждать; и он ждал.       Совсем скоро здесь должен остановиться Холод. Он не любил большие города — ему по душе больше приходилась дремучая тайга, размашистые лапы синих елей, тонкие стволы ласкающих небо сосен, чистый снег по колено и ночное небо, усыпанное миллионами звёзд и не загороженное серым слоем из дыма заводов; но без него было никак не обойтись. Поэтому каждый ноябрь он по неписаному договору являлся сюда. Куда-то он приходил раньше, куда-то позже, но сюда — в начале ноября, и никак иначе. И, припорошив голую землю пушистым снегом, покрыв ветки деревьев серебристым инеем, нарисовав узоры на окнах заброшенных домов, в которых окна никто и не думал заменять на пластиковые, и вдоволь насмеявшись над людьми, идущими по ледяным коркам на асфальте и безысходно падающими, он шёл дальше, в следующий пункт назначения. Так, обойдя все города, которых эта участь рано или поздно должна была постичь, Холод возвращался в свой чёрный лес, который любил всем сердцем, и проводил там остальную часть зимы, чтобы в конце февраля или начале марта уйти в какую-нибудь вечно тёмную и холодную пещеру и проспать там, скорее всего, до октября, или повернуть к северу континента и гулять там, радуясь жизни.       Ветер же с каждым днём слабел. Его плоть охладевала, и от его дыхания становилось так же болезненно холодно, как от азотного пара. Но он терпеливо ждал начала ноября, чтобы протянуть свои ладони Холоду. Ветер любил его и любил проводить с ним время, сам не зная почему; ему нравилось смотреть на грязный снег, который он ворошил своими чёрными ботинками с тёплым мехом, гуляя по дворам, нравился его звонкий переливистый смех, его вечно прищуренные почти белые глаза и улыбка во весь рот, обнажающая некрупные кривоватые зубы, сверкающие белизной… К морозу, которым от него веяло даже издали, Ветер привыкал за несколько дней, и к моменту, когда Холоду наставало время уходить, он переставал чувствовать боль промерзающих сосудов и костей. Но, когда Холод его покидал, Ветер продолжал выплакивать свою непреодолимую тоску.       Сейчас Ветер плакал от тяготы ожидания и от осознания, что счастье его продлится недолго, а весь пятый этаж панельного здания знал, что совсем скоро придут холода.       Ветер свистел, завывал и нежно трепал густые иссиня-чёрные волосы парня, шагающего почти по самому краю крыши.       Со спины он казался самым обычным пареньком небольшого роста, выглядящим на лет, скажем, тринадцать, если не меньше, но пережил он столько, сколько не каждый взрослый вообще способен пережить. Его руки были сложены внутри сквозного кармана широкой чёрной толстовки, чуть оттягивая её полы вниз, ноги твёрдо ступали по этому опасному пути, который как будто выучили наизусть и проходили уже на мышечной памяти; он не боялся смерти, несмотря на то что до безумия хотел жить.       Вдруг он неожиданно обернулся с большим шансом при любом неосторожном движении полететь вниз с крыши пятиэтажного дома, желая убедиться, что его спутник по-прежнему рядом. В общих чертах он был чем-то похож на девочку; чёрные пряди неосторожно, но красиво падали на лицо, белое как мрамор, будто парень уже несколько лет был мёртв, но почему-то не разлагался; в некоторых местах под тонкой кожей виднелись тёмно-фиолетовые и бордовые вены; губы, болезненно посиневшие, были уже не в трещинах, а в шрамах, которые не заживали долгое время и вряд ли уже заживут. Но глаза… Его глаза меньше всего были похожи на что-то настоящее. Радужка была такого неестественного для неё тёмно-синего цвета или ночного неба, или густых синих чернил, или глубокого озера под луной — каждый видел в них что-то своё; и сейчас от закатного солнца в глазах блестели два желтоватых блика, напоминающие пару маленьких, но ярких звёзд.       Стоит рассказать и об его спутнике. Он, в свою очередь, своей внешностью мог кого-нибудь слабонервного и напугать: лицо было такого же мертвенно-бледного цвета, как и у первого, от глаз с чистой, без примесей чёрной радужкой по всему лицу расходились неглубокие трещины, будто наполненные чёрной сажей вместо крови, а поредевшие, чёрные как смоль волосы также трепал Ветер. Сейчас на нём была старая растянутая толстовка, которая прикрывала самое страшное и необъяснимое, что в нём было. Если бы он снял толстовку или чуть приподнял полы, можно было бы увидеть антенну, что вырастала из крыши сзади него, бетон, которым крыша была залита, ярко-розовое солнце, заходящее за горизонт на небе, переливающемся разными оттенками голубого… Посередине груди, где-то между лёгкими, зияла большая жуткая дыра. В голове тяжело укладывалось, как он вообще может с ней жить. А жить было можно, — нелегко, конечно, ибо иногда она начинала истекать чёрной кровью, а о прочих последствиях этого факта даже неприятно упоминать, но можно. Он привык к своему тяжёлому дыханию, то ли дело хрипящему голосу, кровавому кашлю, гнилым фалангам пальцев и чёрным ногтям… Как люди со временем привыкают закрывать за собой дверь, входя в комнату, он привык к боли. Так же и первый, синеглазка — привык к постоянно ноющим заражённым сосудам и нервам, в которых больно покалывало при малейшем прикосновении; к тому, что его кровь стала в разы темнее, и теперь в его венах течёт густоватая, как молоко с повышенной жирностью, тёмно-багровая жидкость; к тому, что эта жидкость больше не сворачивается, что ранки и царапины больше не заживают, и к тому, что исчезло бесследно самое привычное, что есть у людей, но на что они редко обращают внимание — тихий стук где-то внутри…       …тук-тук, тук-тук…       Тёплый орган, который когда-то отбивал метр жизни в его груди, сейчас, наверное, уже разложился где-нибудь в углу двора, и на этом месте на следующий год, может быть, трава была зеленее и выше, чем на газонах, которые люди в последнее время перестали удобрять… Биение сердца умолкло в нём навсегда, а в венах ни на секунду не прекращалась боль от аккуратно входящих вовнутрь и обеспечивающих ему жизнь игл от шприцей.       Он, окинув взглядом своего спутника и мягко улыбнувшись ему, продолжил свой путь, пока последний его не остановил. — Стар…       По-настоящему его звали Матвей, но все живущие вместе с ним здесь привыкли называть его Старом. Он никому не говорил, откуда взялось это странное, но красивое прозвище, но главное было, что оно всем нравилось и не напоминало ему о тяжёлом прошлом. — Давай остановимся здесь. — Без проблем… Холи, — проговорил он мягко и с улыбкой. Конечно, спутника его тоже Холи не звали. Данил было его настоящее имя, а так его прозвала девочка, живущая рядом. Прозвище было ужасно обидным, и кто-нибудь на его месте не захотел бы подобного больше слышать, но ему также нравилось. Не потому что он любил посмеяться над своей дырой в груди — с ней он уже смог смириться и принимал, как должное, — а потому что звучало красиво, было так похоже на слово «святой», да и то имя, которым его нарекли родители, возвращало его в те дни, которые он не хотел вспоминать.       Матвей прошёл к нему три шага, и они оказались почти вплотную друг к другу. Холи почти сразу отвёл взгляд вверх: закатное небо постепенно начинало темнеть, всё больше наливаясь тёмно-синим, над головой уже мерцали редкие звёздочки, и светло-серые мелкие тучи плыли, выделяясь на фоне неба чётким контуром. Ему действительно нравилось смотреть на небо, но чаще всего так ему давал о себе знать старый страх зрительного контакта. Стар же наоборот постоянно смотрел прямо в глаза, особенно когда говорил — Холи часто пытался смотреть куда-нибудь на лоб или щёки, или наблюдать за тем, как движутся его губы или развеваются на ветру волосы, но всё было тщетно. Не получалось поднять взгляд выше, чем находилась ключица. Стар поначалу болезненно это воспринимал, думая, что попросту ему надоел, но Холи смог объяснить, а потом нашёл выход из ситуации — смотреть вверх.       Стар, продолжая пристально глядеть прямо в глубину чёрных глаз, потянулся к запястью Холи и осторожно сжал. Сначала внутреннюю сторону ладони кольнуло, потом и вся площадь прикосновения начала ныть так, будто её только что пронизали иглами и раздавили под прессом, но мышцы его лица даже не дрогнули, и улыбка не исчезала. Холи только шумно сглотнул комок, застрявший в горле. Он прекрасно знал о том, какую боль его друг испытывает каждый раз, когда прикасается к чему-нибудь, и он пытался отучить его от этой неизмеримой тактильности, но ему это так и не удалось. Стар всегда любил брать за руку, когда стоял или куда-то шёл рядом, любил гладить плечи, когда его речи затягивались, любил обнимать подолгу… От этого невозможно было отучить.       Через некоторое время рука Стара соскользнула с его запястья, и Холи, опустив взгляд, увидел, что тот лёг рядом на холодный бетон. — Не холодно? — Ни капли. — Стар прикрыл глаза и сладко потянулся. Даня же, немного подумав, опустился на колени и лёг с ним рядом ухо к уху.       Сумерки над головой отслаивались от непроглядной черноты лëгким синеватым одеялом и осторожно ложились им на лица, щекоча щëки своим холодком. Зрела ночь. Небо всё больше и больше чернело, местами мерцая мелкими бликами белых звёзд. Здесь, в городе, много звёзд не увидишь — небо обволакивает дым, и ты идёшь по сухой земле, вздымая ногами пепел.       Стар всматривался в небо. Улыбка почему-то сошла с его лица, и синевато-лиловые губы чуть приоткрылись, жадно глотая свежее дыхание ветра. — Холи, — позвал он вполголоса, почти шёпотом.       Данил промычал, обозначив, что слушает. — Ты бы хотел вернуть старую жизнь? — Имеешь в виду… когда мы ещё не… — отозвался Холи через паузу. — Да.       Стар быстро заметил, что тот мешкается. — Не думал об этом? — Никогда, — признался Даня. — Я задумался однажды… хотел бы я вернуться обратно в то время, когда всё было вроде как хорошо… Но было ли тогда всё хорошо? Изменилось ли вообще что-то с тем, что мы теперь мертвы и с нами нет тех, кто был с нами раньше?       Холи закрыл глаза и задумался. Уже лет пять как он постоянно пребывает в том состоянии, которое нельзя назвать жизнью, его родителей уже настолько давно нет рядом, что он успел позабыть их лица и почти что перестал вздрагивать и прятать лицо под ладонями, когда кто-то рядом поднимал руку… Стало ли ему лучше? Он не мог сказать наверняка, но хуже точно не стало. Он только прижался щекой к чужой щеке, но Стар совсем скоро поднялся и побрёл куда-то по крыше. Холи сел, обхватив руками колени, и стал наблюдать за ним. — А ведь я не боюсь умереть, — внезапно бросил Матвей, стоя у края крыши спиной к ней. — Стар, ты… — Я могу хоть сейчас взять и шагнуть, и что со мной будет? — Одна его нога оторвалась от бетона и повисла над синей пятиэтажной бездной. — Ты что делаешь?! Остановись! — Черноглазка подскочил с места, рванулся к нему и схватил за запястье, когда его тело уже накренилось назад. Стар зажмурился от резкой боли, и Холи почти выпустил его руку, но вовремя опомнился. Тогда Стар уже своими силами, опираясь на его локоть, взошёл обратно на крышу и обнял его, пригнувшись — он был немного выше его ростом — и прижавшись к его щеке своей щекой. Холи, как только отошёл от лёгкого удивления, осторожно обнял его в ответ, надеясь, что всё в порядке. Стар был в порядке; он ощущал неприятные покалывания по всей области прикосновения, и щека, и руки его ныли, но его это не беспокоило. — Знаешь, Холи, почему я бы не хотел вернуться в ту жизнь? — прозвучало прямо над ухом Дани. — Тогда у меня не было тебя.       Холи вдохнул, и его дыхание замерло. Он понял, что никто ему никогда этого не говорил и вряд ли кто-нибудь скажет, кроме Стара, этого маленького кусочка будто самой Луны, появившегося в его жизни почти случайно. Или всё-таки не случайно? — Я тоже рад, что мы теперь знаем друг друга, Стар, — выжал из себя Холи. Сложно признаваться в любви после семьи, где целовали только покойников в лоб. Он погладил друга вдоль позвоночника. По спине Стара пробежалось тепло.       Из-за огромного тëмно-серого облака вышла Луна, уронив белый луч на его лицо со спокойно закрытыми глазами и улыбкой синевато-лиловых губ.