Закат полночных звёзд

Как только все вышли из комнаты, слëзы потекли из синих глаз ещё обильнее — Стар усиленно растирал их рукавом толстовки, но их лилось настолько много, что они успевали впитываться в нежную кожу щëк и оставляли тëмно-серые разводы, как от туши. От боли хотелось кричать, срывая голос, но максимум, что он себе позволял — немые крики и тихие стоны. Он не хотел привлекать внимание Алисы. Одному Богу было известно, что она способна сделать с ним на этот раз. Хотя, теперь наверняка неизвестно было даже ему — сегодня она точно предала Бога. Почему? Почему они все оставили его одного? Почему? Именно сейчас, когда ему, как никогда, нужна помощь? «Впрочем, я сам попросил…» — думал он. «Всё равно Соне, например, помощь сейчас необходима больше, чем мне, а Лина пришла ко мне, не к ней… Хотя Соня — её подруга детства. Почему так? Неужели я настолько для неё важен? Тем более, ей самой сейчас не лучше, чем мне… Она была в таком ужасе, узнав, что сотворила Алиса.» Когда он снова вспомнил об Алисе, руки схватил тремор. — Какая же она тварь… — эту фразу он даже сказал вслух тихим шёпотом, и начал беспрестанно повторять, прерываясь на всхлипы. — Тварь, тварь, тварь, отвратительная, ненавижу, ненавижу, ненавижу тебя, мразота, урод, монстр, чудовище, человек бы никогда такого не сделал… Дальше он продолжил думать про себя. «За что? За что? Несчастный ребёнок, что он ей сделал? Что? Зачем, зачем, зачем, для чего? Неужели ей это доставило удовольствие? Она монстр…» Ещё немного подумав, он пришёл к выводу. «Я виноват. Она сделала это, потому что хотела наказать меня. Даже не наказать, на этот раз меня не за что было наказывать, я ничего толком не сделал ей… Она снова хотела причинить мне боль. Заставить меня страдать… Только зачем ей это? И почему я? Я просто слишком слаб, чтобы ей противостоять. Поэтому. Кросси дала бы сдачи. Холи, скорее всего, тоже. 125-го неинтересно мучить, ему плевать на всё. Над Соней она продолжает измываться, просто Соня… правда опасна. В этом нет её вины, но отрицать это нельзя. Алиса её боится… пожалуй. А мне удобно причинять боль, я не способен достойно ответить. Она будет мучить меня до тех пор, пока я что-нибудь с этим не сделаю… Я сам должен это как-то остановить. Иначе заодно со мной будут страдать другие. Как этот ребёнок. Всё дело во мне…» Всхлипы постепенно затихали. На лице Стара вымучила себя улыбка. — Без меня всем было бы лучше, да? — Фраза Алисы из его уст звучала будто ещё страшнее, чем из её. — Всем было бы лучше, если бы меня не было… Что бы ты с собой сделала, если бы тебе сказали такое? Я бы на это посмотрел. — процедил Стар сквозь зубы, когда его рот скривился в ужасной улыбке. В таком состоянии он пробыл не более пары секунд; почти сразу его тело пробило дрожью, брови образовали две глубокие морщинки над переносицей, а на глазах выступили слëзы. — Что я только что сказал… Неужели у меня есть право так говорить?! Это же… ужасно неправильно… Может, Алиса даже была права. Она монстр, но внутри меня — монстр страшнее неё… Нет, нет, нет, меня так пугают мысли об этом. Лучше не думать. Лучше действовать- Матвей поднялся на ноги, даже не отряхивая одежду после длительного сидения на полу. Голова закружилась, и он немного постоял неподвижно, не совершая лишних движений, только немного покачиваясь от нехватки сил, чтобы стоять твёрдо. Сегодняшняя истерика выжала из него последние соки. Придя в себя, он осмотрел комнату. Такая же, как и всегда. Такая же серая. Грустная. Хватающая за горло и выжимающая из него слëзы. Подошёл к окну. Над горизонтом горел красный закат. Чуть левее от того подъезда, в котором располагались Неупокоенные, разваливался старый бревенчатый дом, рядом с которым возвышались два деревянных антенных столба в форме крестов. Будто кроют в себе какое-то тайное послание, недоступное для понимания. Кто-то здесь умрёт дважды- Он склонился над письменным столом, не имея возможности сесть. Среди толстых выцветших книг затесался блокнот — тоже старый, с расслоившейся картонной обложкой, на которой что-то было нарисовано, но теперь уже стëрлось временем. Стар потянул ручку выдвижного ящика, тот открылся со скрипом. Там лежало много всякий ненужной всячины, но он достал огрызок карандаша и свернутую верëвку, видимо, для белья. Матвей открыл блокнот и начал листать. Пожалуй, эту вещь можно было назвать особой реликвией Рестлессов — он был с ними уже не первый год, и каждый из них когда-либо оставлял там что-то от себя. Большинство листов были заполнены рисунками Кросси и Холи; если Кросси рисовала что-то осмысленное вроде людей, животных или предметов, у Холи это были в основном какие-то витиеватые узоры, линии, которые сложно было собрать разумом в цельную картинку, неразборчивые надписи… Самым осмысленным, что он когда-либо рисовал, были глаза — отдельные от лиц и даже друг от друга, просто глаза, летающие посреди листа, смотрящие на тебя глаза без зрачков… либо цветы. Изредка из-под его карандаша выходили странные, психоделически-бесформенные цветы. Даня говорил, что это хобби его успокаивают, хотя у остальных его эскизы чаще вызывали тревогу. Некоторые листы блокнота были исписаны аккуратным почерком Сони — очень даже аккуратным, учитывая то, что она отучилась в школе всего три класса. Это были страницы, с помощью которых она разговаривала. Таким способом обычно общались с глухонемыми, но, так как Соня прекрасно слышала, писать приходилось только ей. Правда, иногда между её строк пробивался почерк Лины — периодически она тоже писала, просто чтобы поддержать свою подругу. Некоторые страницы покрывали аккуратные неглубокие порезы — дело рук Алисы. Многие считали её странноватой причудой то, что она постоянно носила с собой лезвие от канцелярского ножа. Так как она всегда надевала одежду с длинными рукавами, Стару было страшно представлять, что она с ним делала; впрочем, в какой-то момент, к счастью (или больше к несчастью), она поняла, что истязать можно не себя… К счастью, — здесь уже точно к счастью — когда Рестлессам пришлось перебраться в эту квартиру из их предыдущей, её излюбленный кусок металла куда-то пропал. У Матвея же было подозрение, что в его исчезновении была замешана Кросси. 125-й, естественно, ничего не вложил в эту летопись их жизни из физической неспособности. Стар же довольно редко трогал блокнот, будто боясь испортить — чаще всего он его только просматривал, ничего своего не оставляя. Впрочем, в самом низу одного из листов с рисунками Холи можно было разглядеть маленькое «я люблю тебя», увенчанное сердечком. Сейчас же он взял карандаш в руки, открыл блокнот на полностью чистой странице и, грустно улыбнувшись, начал писать. Он писал, не останавливаясь, почти что не думая о том, что пишет; прошло всего минуты три — и весь лист был покрыт его мелким почерком. Поставив последнюю точку, он в слезах отодвинул блокнот в глубь стола и, издав что-то среднее между всхлипом и смешком, засучил рукав толстовки. В вены его левого предплечья было вставлено два аппарата для прогонки крови. Часто его завораживало наблюдение за тем, как тëмная жидкость течëт через прямоугольную прозрачную коробочку, крутит шестерëнку и обратно, сквозь тонкую иглу, попадает в вену… Стар осторожно, двумя пальцами, подвинул аппарат вверх, вгоняя иглу глубже. С другой стороны игла вышла; на её кончике и в маленькой дырочке, образовавшейся в его коже, показалось по капельке крови. После он вынул аппарат полностью, оставив его на столе. По бледной коже побежали две тонкие дорожки крови. Стар не отрывал от этого взгляда, очарованный. Правая рука сама по себе, бесконтрольно взяла со стола аппарат и концом иглы провела отрезок от дырочки до дырочки. Царапина покрылась мелкими тëмными капельками. Он зажал пальцами вену сверху и снизу — кровь пошла обильнее. Всë то же самое в ближайшие минуты произошло и со вторым аппаратом, и с тремя подобными на правой руке. Рукава толстовки темнели от нежелательных пятен. Осторожно стянув её с себя, он продолжил завораживающий ритуал с аппаратами в плечах, закатав штанины — в ногах. Слëзы текли по щекам от боли, пронизывающей всë тело по мере роста горки пластмассовых коробочек на письменном столе. Вдруг Стар случайно увидел своё отражение в окне. Оттуда на него смотрело лицо, испещрëнное дорожками слëз и сияющее безумной улыбкой во все зубы. По рукам же с самых плечей бежала кровь, капая с локтей и пальцев. Ужаснувшись, он надел толстовку обратно, чтобы не пугать себя хотя бы видом продольных порезов и темнеющих вен. С каждой минутой, осознавая то, к чему всё это ведёт, Матвей будто входил во вкус. К сожалению, эта глава уже приближалась к исходу. Побагровевшая от прикосновений кровавых рук бельевая верëвка одним концом была привязана к батарее, другим — обняла тонкую шею. Ветер, такой свежий и прохладный сегодня, ворвался в комнату через распахнутое окно. Стар сел на подоконник, развернулся и свесил ноги в пятиэтажную бездну. Солнце уже пряталось за горизонтом. Город погружался во тьму. На Стара смотрели глазастые окна далëких домов, ему пели прощальную песню едущие внизу автомобили… На душе стало отчего-то необычайно легко. Стар со слезами в глазах вдохнул в лëгкие свежего воздуха и рассмеялся, понимая, что это последний раз, когда он смеётся. Последний раз, когда плачет. Больше не будет ни любви, ни боли. Оперевшись руками на оконную раму, он оттолкнулся…

***

Холи через комнаты слушал дыхание Кросси. Оно замерло. Потом участилось. Казалось, прошла вечность до того момента, как послышался её крик. Крик осознания… Соня была первой, кто рванулась с места и побежала в комнату. Холи моментально встал, но замер. Беспокойство нарастало, сдавливая грудь, но сейчас он бы отдал всё, чтобы никогда в жизни не видеть то, что могло ожидать его в дальней комнате. Его глаза столкнулись с глазами Алисы. Ему казалось, никогда он не видел в них такого ужаса. Она начала что-то говорить, заикаясь, но он сорвался с места, не слушая её, и быстрым шагом пошёл в комнату, откуда не переставали доноситься крики. Кросси не была физически сильной, но сейчас, видимо, она была настолько не в себе, что, когда Холи вошёл, она уже затащила мёртвое тело через окно и, сняв петлю с его шеи, усадила на пол возле дивана. Она захлëбывалась в своих непрекращающихся криках. Сквозь рыдающее дыхание часто пробивалось слово «зачем». Соня убежала ещё до того, как пришёл Холи. Увидев его, стоящего у дверей, Кросси, спрятав лицо в ладони, подбежала к нему и крепко обняла, уткнувшись носом ему в плечо. — Я не могу, я не могу это, — говорил её судорожно дрожащий голос. — Я не могу, Даня, я… я убью её… Я убью её и себя. Холи не отвечал на объятия и молчал. Его пустые потерянные глаза смотрели куда-то в сторону дивана. Заметив это, Ангелина отпустила его и быстро ретировалась. Оставшись наедине с Матвеем, Даня сделал несколько медленных шагов к нему. Медленно опустился на колени перед ним. Секундная стрелка часов наносила удары по уже израненному сердцу. Громко и обречëнно. Тик. Так. Тик. Так. Он не был похож на спящего, как часто описывают совсем недавно умерших. Не был похож даже на себя самого. Прекрасные синие глаза потеряли цвет, став серыми. Потемневшие губы были приоткрыты, изо рта торчал кончик языка. Голова не держалась на сломанной шее, которую украшала свежая розовая ссадина от верëвки. Спортивные штаны и рукава толстовки насквозь пропитались кровью, которая всё ещё не остановилась. Холи склонился над ним и поцеловал в лоб. Он был ещё более бледен и холоден, чем обычно. На воротник толстовки упали две капли слëз. Даня прильнул губами к его тонкой коже где-то на стыке шеи и плеча, потом уткнулся лицом в его грудь, обнял… Пальцы чувствовали мокрую ткань, а слух уловил тихий механический скрежет, доносившийся изнутри его тела… Его искусственное сердце не было запрограммировано прекращать работу, когда другие немаловажные органы отключаются. Скорее всего, оно перестанет бездушно стрекотать, только когда вся кровь покинет вены… От этой мысли Холи передëрнуло. Он до сих пор не мог ни закричать, ни заплакать, ни вообще издать какой бы то ни было звук — он не мог даже вздохнуть. Его мозг по-прежнему отрицал происходящее. Он осторожно взял его за окровавленную руку, переплетая холодные пальцы со своими. Стар не шелохнулся. Он больше не чувствовал боль. Он больше не чувствовал ничего. Именно эта мысль заставила Холи отстраниться от трупа в ужасе, подскочить на ноги и истошно, в страшной истерике закричать. Наверное, ещё никогда в жизни он не желал умереть так сильно. Глаза панически бегали по всей комнате, будто пытаясь найти нечто подходящее для того, чтобы убить себя прямо сейчас, за ним следом… К батарее по-прежнему была привязана петля, окно было открыто, «а, если сомневаться в высоте пятого этажа, можно на всякий случай разбить стекло и попробовать перерезать вены или горло осколком…» — вертелось в его голове. Повернувшись к столу в надежде обнаружить там ещё что-нибудь, Холи наконец заметил горку вытащенных аппаратов для прогонки крови и раскрытый блокнот. Он пододвинул его к себе, даже на время успокоив рыдания. Почерк Стара. Да, точно, это писал Стар… Холи с подскочившим пульсом начал читать. «Дорогие мои друзья. Спасибо вам за то, что всё это время помогали мне. Но сегодня я осознал, что я для вас — слишком большая тяжесть, чтобы вы продолжали тянуть меня на себе. Я недостаточно полезен для вас, чтобы здесь оставаться. Я знаю, как сложно заставить меня приносить материальную пользу, а моральную, я надеюсь, вы найдёте друг в друге. Мне никогда в полной мере вас не понять. Вы пережили ту боль, которую я никогда не переживал, и теперь мне приходится платить за свою лёгкую жизнь, но я никогда не отплачу этот долг, пока вы рядом и терпите меня. Вы вечно вынуждены выслушивать мои жалобы на свою боль, когда ваша собственная боль намного больше моей, вынуждены поддерживать меня… теперь я вас от этого избавлю. Ваша бесконечная доброта вынуждает вас заботиться обо мне. Спасибо вам за эту доброту, больше мне забота не понадобится. Холи. Прости меня. Прости за то, что я предаю себя и тебя ради остальных. Может быть, ты не думаешь обо мне так же, как и они, но, я надеюсь, так будет лучше для всех. Знай, Холи, я любил тебя, и если жизнь не захочет покидать моё тело снова, я буду любить тебя всегда. Последнее, что я скажу — не идите за мной. Простите меня. Спасибо вам за всё. Будьте счастливы несмотря ни на что. Я люблю вас всех. Прощайте. Мне очень жаль… Ваш безнадёжный Стар.» Дане не потребовалось даже перечитать записку несколько раз. Он всё прекрасно понял с первого. Понял, только не мог принять. Недолго думая, он потянулся рукой к горке пластмассовых коробочек и взял первую попавшуюся. — Я не хочу больше… видеть… ничего. Никого. — процедил он сквозь зубы самому себе.

***

Через секунду комната наполнилась ещё более душераздирающими криками, на которые даже прибежала Кросси, видимо, испугавшись, что с Холи может произойти нечто подобное, если оставить его в одиночестве… Квартиру пронизал и её крик. — Нет, Холи, нет!!! — Она очень редко называла его этим прозвищем, но сейчас по какой-то причине использовала именно его. — Холи, зачем? Зачем??! Зачем??!! ЗАЧЕМ, ХОЛИ??! ХОЛИ, ПОЖАЛУЙСТА, НЕТ!!!.. Она подбежала к нему, сидящему около стола на коленях. Одной рукой он зажимал глаза рукой, крича от невыносимой боли, в другой сжимал маленькую пластмассовую коробочку. Сквозь пальцы сочилась тëмно-бордовая кровь. Лина, упав на колени рядом с ним, отодвинула его руку от глаз, чему он усиленно сопротивлялся, но на этот раз был слишком слаб. Он сильно жмурился, стараясь не выпускать из-под век тëмную жидкость. Кросси не знала, насколько глубоко он проколол и не начало ли вытекать стекловидное тело… Ей стало ужасно мерзко от этой мысли, и она побежала за бинтами.

***

Через несколько дней Кросси собственноручно похоронила тело Стара во дворе. Примерно в том же месте, где несколько лет назад они обнаружили странную ветку с намотанной на неё аудиоплëнкой. Соня помогла Холи, теперь уже точно слепому, выбраться из дома. Его глаза стали полностью белыми; только вокруг невидящих зрачков и радужек были еле заметные серые очертания. («Всë равно лучше, чем если бы он совсем остался без глаз,» — думала Ангелина.) После того акта тяжëлого самоповреждения он всё ещё не произнёс ни слова.

***

И не произносил всю следующую неделю. И ещё неделю. Прошёл почти месяц до тех пор, как Кросси не решилась заговорить с ним сама. Холи, как всегда, сидел в своём излюбленном углу зала в своей любимой позе — обняв руками колени; только сейчас он ничего не рисовал в блокноте. Его слепой взгляд был устремлён в пустоту. Кросси в нерешительности подошла к нему и села перед ним на корточки. Он не шелохнулся. — Даня, — позвала она тихо. Его голова дëрнулась, будто бы он испугался звука, но это была единственная реакция. — Ты слышишь меня? Молчание. — Послушай, Даня, — начала Лина. — Я понимаю, что ты, скорее всего, в обиде на всех нас. За то, что мы это допустили. За то, что не помогли ему. За то, что не поняли, что ему нужна помощь… Прости нас, прошу, прости нас. Прости меня. Пожалуйста, прости. Я готова сделать что угодно, чтобы искупить свою вину, только, пожалуйста… скажи хоть слово. К концу речи её голос дрожал. — Даня, пожалуйста… Ты же должен пройти через это. Восстановиться. Рано или поздно это нужно сделать… Будь сильным, прошу тебя… Я знаю, что ты сможешь, только не молчи. Ты молчишь из-за меня, да? Из-за того, что ты очень зол? Я не понимаю. Даня, я не понимаю, что у тебя в голове. Скажи мне, пожалуйста. По её лицу уже текли слëзы. Она положила руку ему на плечо, ожидая, что он дëрнется или уберёт её, но он снова не шевельнулся. Тут до Кросси начало доходить. Она щëлкнула пальцами прямо над его ухом; он вздрогнул. «Значит, он слышит.» Она взяла его за плечи обеими руками и начала говорить громче и твëрже. — Холи. Его голова поднялась, будто он услышал знакомое сочетание слогов. — Как тебя по-настоящему зовут, Холи? Он снова дëрнулся от слова «Холи», но ответа не последовало. — Холи, ты помнишь, кто я? Как меня зовут? Я… Ангелина, Кросси, ты меня знаешь? Ты меня помнишь? Никаких признаков понимания. — А Стар? Ты помнишь… На имени «Стар» его будто свело нервным тиком; он до жути неестественно задрожал, а из-под закрытых губ вырвался негромкий стон. — Ты помнишь. — Кросси встала, немного прошлась по комнате в раздумьях и остановилась у окна. — Только его и себя. Она постояла так ещё несколько минут, осознавая произошедшее, и, по-настоящему осознав, заплакала снова. Очень больно хоронить живых.

***

Воздух был наполнен громким плачем. Ветер свистел, завывал и бился в рыданиях, цепляясь своими огромными белыми крыльями за антенны высотных домов, разбивая колени об фонарные столбы, путаясь длинными нерасчёсанными кудрями в проводах, которые каждый раз больно били током… Исцарапавшись до того, что из многочисленных мелких ранок на теле начинала сочиться полупрозрачная кровь, не желая останавливаться, он наконец усаживался на край крыши какой-нибудь серой панельки, не прекращая плакать и заставляя верхний этаж слушать его нескончаемые всхлипы… Что, почему? Почему снова? Что с ним на этот раз? Холод снова покинул его. И так происходило каждый год, из раза в раз, из десятилетия в десятилетие, из века в век… Ветер, как назло, был проклят бессмертием. Или не назло? Или в вечной жизни всё же что-то есть? Если бы мы спросили Ветер, наверняка он сказал бы, что есть. Любая жизнь кажется прекрасной, если в ней есть смысл. Особенно вечная жизнь со смыслом… Каково же не иметь смысла? Не иметь чувств? Не иметь мыслей? Ничего в своей бесполезной пустой голове не иметь?.. Холи часто ходил по квартире из угла в угол. Часто забирался в шкаф и сидел там часами или даже днями, выходя лишь раз в несколько суток, чтобы немного поесть. Он никогда больше не плакал, никогда не смеялся. Никто с ним больше не говорил. Только Кросси иногда кричала на него, когда он пытался выйти из квартиры. Ветер… Ветер остался в его голове. Ветер и гниль. Никакой памяти. Никаких мыслей. Никаких чувств. Никакого смысла. Только вечный ветер и застывшая гниль, неспособная гнить.