Когда угрожают заднице - думайте дважды

Гостевой дом принимает в свои владения небожителя, тяжелым скрипом половиц оповещает того о том, какое это здание хлипкое — тонкие стены, влага застоялась в воздухе, она царапала горло, заставляя кашлять обычных людей, что находились здесь время от времени, снимая комнаты в дождливые дни. Сегодняшний — не исключение. В сырое помещение входит высокий мужчина, в неряшливом жесте снимая верхние, промокшие от погоды, одеяния и кидая их на хлипкую циновку — та, кажется, повидала в этой жизни многое, если не все. В полумраке раздается возмущенное: — Одна циновка? Фэн Синь оборачивается на голос, замечая на бледном лице смесь ужаса и непонимания. Ему не хочется думать о том, что Му Цину с ним противно спать — в конце концов, он давно понял, что эмоции Му Цина — это неразгаданная тайна, которую понять никому, даже самому Му Цину, не получится. Ему приходится скрыть ругательство в жесте, массирующем виски — проклинать Се Ляня за советы Фэн Синь не собирался, возможно, он очень хотел верить в это, не все так плохо. — Только не начинай возмущаться. Я сам не в восторге. — и, заранее предотвращая предложения, мужчина смотрит с прищуром. — Нет, я не буду спать на пороге. Потеснимся. На его слова реагируют фырчанием и звонким хлопаньем бамбуковых ставней — кажется, Му Цин подобным образом выплескивает эмоции. Остается благодарить его за то, что ничего не сломалось — не все так плохо, как могло быть. Так думалось сначала. — Высуши волосы перед тем, как ложиться, — Му Цин снова фыркает, — не хочу, чтобы моя спина была мокрой от твоей мочалки. — Это где ты мочалку нашел? Эй! Возмущение в груди захлопывается стальными дверьми, как захлопываются ставни за Му Цином. Он смотрит на темноволосого и не понимает, почему ему видится в этой псевдо-холодности неведомые ему до этого чувства. С Му Цином сложно — понимать его, как постигать новый вид самосовершенствования, и в нем Фэн Синь проваливается еще в первый день их знакомства. Мокрые волосы высушивает полотенцем, затем — духовной энергией, которую применять старается осторожно, дабы не спалить те к чертям. — Какую половину займешь? Вопрос Фэн Синя остается без ответа — Му Цин решает упереться взглядом в стенку. Они в молчании избавляются от влаги на волосах и теле, Фэн Синь, скосив взгляд, залипает на том, как Му Цин перебирает длинные пряди темных волос: бледные пальцы мелькают среди черноты, движения — быстрые, но не лишенные красоты. Хочется громко сглотнуть, когда фантазия подкидывает картины, в которых эти пальцы касаются его лица, в мягкости поглаживая, одаривая лаской — резко одернув головой, он сталкивается с взглядом мрачных глаз и приходит в себя. — Разве есть разница с какой, если ночной досуг уже испорчен? — холодное спокойствие так и сочится. На миг даже думается, что перед вами — статуя, но это лишь внешне. Му Цин не спешит снимать чёрное шёлковое ханьфу, но все-таки аккуратно складывает его стопочкой на подобии стола, там же оставляет свои сомнения. Есть ли разница или нет — вопрос второстепенный. Фэн Синь скрипит зубами от досады, что его акт попытки заботы и дружелюбия проваливается очередным негативным комментарием. Как бы он не хотел давать шансы Му Цину, верить в то, что он не специально такой… Такой Муциновский! Фэн Синь проигрывал. Он, Бог Войны, проигрывал эти битвы подряд, оставляя попытки не злиться. — Испорчен ночной досуг или нет — роли не играет. Главное — выспаться и быть бодрыми и полезными своему делу. — И добавляет тише, но твердо. — Будешь пинаться во сне — я тебе зад отобью так, что сидеть не сможешь несколько дней. Он, честное слово, не хотел вкладывать в свои слова двусмысленности — всеми богами поклясться был готов, но… Му Цин приподнимает одну из бровей, показательно хмыкнув: — Тебе моя задница покоя не даёт, что ли? «Твою мать!» — мысленно вопит Фэн Синь. — Я не… Я! — Рот закрывается тут же. Фэн Синь жует нижнюю губу изнутри и выдыхает, успокаиваясь слегка. — Нам пора спать! Спать пора! Время позднее! Он отворачивается, снимает остатки одежды до нагого верха, чтобы отойти ко сну. Длинная тень Му Цина замирает, замечая это краем глаза — Фэн Синю кажется, что он сделал что-то не так. Жаль, что нельзя забраться в голову Сюаньчжэня и разобраться с его роящимися мыслями самостоятельно. — Зачем ты раздеваешься? — Ложась на циновку, в стенку спрашивает Му Цин, укладывая руку под голову, стараясь сохранить в своем тоне хваленную невозмутимость, буравит взглядом дощатую стенку, чтобы не видеть оголенных участков чужого тела. — Это ветхое жилище не внушает доверия и ночью может задувать. — Я привык спать нагим. Тело дышит лучше, отчего и мышцы крепнут. Но так как ты тут, по понятной причине, придется обойтись так. — А потом он замирает и думает: этот вопрос от Му Цина — акт переживания? Или лишь форма приличия? — Меня не задует. А вот тебя, иногда кажется, может продуть легкий ветерок… Такой бледный. Ты хоть практикуешь физические упражнения для силы тела? Фэн Синь ложится рядом, оставляя между ними небольшой промежуток, дабы не доставить неудобств, смотрит в тонкую шею, которой коснуться хочется — цыкает от желания и губы жмет, ощущая напряжение. Слишком многого сегодня хочется. Му Цин как-то странно усмехается, словно вспоминает какую-то смешную шутку, Фэн Синь уже открывает рот, чтобы спросить, но его опережают. — Твоё желание спать нагим однажды до добра не довело, — Му Цин знает, что Фэн Синь поймёт, о каком он «случае» говорит, а сам, поворачиваясь к нему лицом, цепляется взглядом за ключицы. Чувствует огромное желание провести по ним пальцами, и уже было тянет руку, но вовремя останавливается, сжимая ту в кулак. — Ударить тебя хочется. Я не фарфоровый и явно не неженка, — показательно морщится, ударив не шибко сильно в предплечье, и словно хочет обратно отвернуться. Они слишком близко — так близко, как не было за последние восемьсот лет. Им никогда не приходилось спать рядом. И это если не в ступор вгоняет, то напрягает и заставляет нервничать уж точно. Фэн Синю приходится прочистить горло прежде, чем на подколку ответить тихое, но твердое. — Я… Полностью несу ответственность за это. — Хмурит брови, и было продолжить желает, но, отреагировав легким вздрогом на «удар» прохладного кулака по предплечью, хватает ту прежде, чем подумать. У него кожа нежная — подмечает про себя. Большим пальцем проводит по той, не сразу замечает за собой эти движения, касания аккуратные. — Не неженка, но кожа у тебя мягкая. — И отпускает резко руку, понимая, что сказал. Широко распахнутыми глазами смотрит на того и мысленно орет, дает себе ментальные пощечины в попытках привести в чувства, вернуть к реальности. Ему хочется начать себя контролировать, но рядом с Богом юго-востока все идет не по плану. Словно чье-то вмешательство свыше, каким-то незримым образом, заставляет их тянуться к друг другу. Желать запретного. Му Цин шумно выдыхает задержавшийся в легких воздух, а на его щеках появляется алый румянец, ярко выделяющийся на бледной коже, играясь на контрасте в полумраке помещения гостевого дома. — Ты смерти своей ищешь? — Это не угроза, защита. У Му Цина все тело сводит от одного присутствия Фэн Синя в комнате, — Я не девица из блудного дома, чтобы пасть от высокопарных речей, Фэн Синь, — зачем он вообще это сказал? Небожитель не понимает к чему в словах столько яда, непонятной ревности и желчи. Вскакивает с циновки, быстрым шагом направляясь в сторону одежды. На лбу хмурые складки образуются, и Фэн Синь встает с места, подходит быстрее, прижимая Му Цина к стенке. Не дает увенчаться успехом попытки на побег, умело перекрывая свободное пространство своим широким размахом плеч. Смотрит в лицо пристально и молчит больше минуты, глядя на то, как возмущение плещется в чужих глазах цвета обсидиана. — Ты не девица из блудного дома. — Он кивает согласно, а руку чужую прижимает к прохладной стене над головой. — Ты — тот, кого я знаю всю жизнь. Ты выше многих, и ты тот, кому я могу доверить свою спину в сражении. «И ты мне нравишься» — почти срывается с губ, но он кусает те, думает долго, не знает, как высказать точно, чтобы это не вызвало на лице напротив ехидную насмешку. — И ты мне дороже всех. Слова бьют точно под солнечное сплетение Му Цина, он даже язвить не может в защитном рефлексе — слишком низко отвечать на чистые чувства, произнесенные вслух, токсичными высказываниями. Пусть он с ними сросся за восемьсот лет, но крупицы приличия плещутся где-то в глубинах сердца. — Ты слишком близко. — Темноволосый не знает, что ещё говорить, пытается одернуть руку над головой, но сила, что зиждется в нем, словно испарилась под мозолящим нутро взглядом; Му Цин пытается оттолкнуть, касаясь ладонью груди, чувствуя, как прошибает оную током, стоит только вновь холодной коже встретиться с горячей. Отводит глаза, хочет спрятаться, не бросать же века практик в мусорное ведро, уподобляясь Се Ляню, верно? — Твои чувства взаимны, но тебе стоит отойти, Фэн Синь, — иначе я не удержусь, про себя договаривает брюнет, разглядывая голые ступни на полу и моля каждого на пантеоне о помощи. После того, как спустя такое долгое время, между ними происходит подобное — и уйти? Шутка несмешная, а Му Цин юмором никогда и не отличался. Сарказм, язвительные комментарии, ехидные замечания, но не анекдоты и смешные шутки. — Я хочу тебя поцеловать. — Фэн Синь признается в этом слишком честно, он тянется к лицу чужому, останавливаясь в жалких миллиметрах. — Можно? Сознание Му Цина проясняется только тогда, когда он чувствует давление и легкое жжение в области кисти. Все в нем кричит о том, что нужно отступить, сделать так, как делал сотни раз до этого — причинить боль словами. Фэн Синь достоин большего, а Му Цин не хочет становиться слабее. Это глупо, слишком — падать в пучину чувств и терять все то, что он добивался долгими годами, не жалея себя и других, становясь в глазах многих — злодеем, когда этого совсем не хотелось. — Не уверен, — так же честно отвечает Сюаньчжэнь, но противореча словам, проводит не занятой рукой по ключицам чужим, удивляясь контрасту их кожи. Очерчивает контур кости подушечками пальцев и набирается храбрости, чтобы посмотреть в карие очи, — я буду бесполезен в деле, которое мы расследуем без своей силы. Му Цину не нравится сама мысль ставить под вопрос надёжность собственных сил, но как же соблазнительна вторая, мысль коснуться желанных губ. Приоткрывает слегка уста, откидывая голову чуть назад, насколько позволяет стена позади него. Кончик носа Фэн Синя жмется к прохладному, трется, выдыхает почти неощутимо. Ему стоит чрезмерных сил, чтобы держать себя на месте, не давать эмоциям сорваться и вскружить голову — это тяжело, но пока что возможно. Пока что. — Ты никогда не будешь бесполезным. Вполголоса проговаривает прежде, чем накрыть уста напротив горячими губами. Он целует его медленно, ведет осторожно, дает отреагировать, время на то, чтобы оттолкнуть, если что-то не понравится. Изящное, но сильное тело свободной рукой обнимает за талию, к себе прижимает, отчего и поцелуй в последствии становится настойчивее. Му Цин может поклясться, что воздух вокруг них накален до предела, иначе и быть не может, потому что в лёгких белоснежных одеждах становится жарко. Мужчина решает действовать, руководствуясь позывами сердца, а не гласом логики, прижимаясь телом к чужому, пройдясь языком по ровному ряду зубов прежде, чем сплести языки друг с другом, давая согласия собственными действиями. Смазанные поцелуи, короткие моменты для того, чтобы вобрать кислорода, касания, мажущие по телу, сминающие ткани, поднимая те, задирая, и вновь опуская. Еще недавно трезвый разум Фэн Синя быстро затуманился, словно он выпил несколько бутылей вина высшего качества — чертовски приятное тепло, желаемый человек. Фэн Синя не отталкивают, его не оскорбляют и не пытаются выгнать — и, кажется, лишь после этого понимания, он может принять то, что не противен Му Цину. Что все поверхностные образы Му Цина — это лишь то, что ему казалось. Поганая игра воображения, что складывала любые слова во вражеский выпад. Он действительно не понимал его. Тело уже обхватывает обеими руками, сжимает так крепко, словно потерять боится — губы чужие уже опухли от частых поцелуев, а языки сплетаются так, словно от жажды умирают, желая получить все и сразу. Тихий рык от чрезмерного ощущения накатившегося возбуждения издается из гортани, Фэн Синь шумно выдыхает и пьяно смотрит на Му Цина, отрываясь от его губ для того, чтобы приникнуть к шее, оставляя на бледной коже яркие следы принадлежности. Фэн Синь на удивление такой же настойчивый, торопливый и дерзкий. Прямолинейный как стадо буйволов. Все как в их обыденной жизни, мало чем отличается от прежнего себя. — Ты что, собака? — Охает Му Цин, покрываясь новой порцией мурашек. Одной из рук зарывается в каштановые волосы, накручивая на пальцы пряди и оттягивая голову от своей шеи, заглядывает в очи, затуманенные ярко читаемым желанием и теряется, не ожидая подобной реакции. На секунду ему становится интересно, как выглядит он в глазах Наньяна. Проводит кончиком носа по щеке Фэн Синя к уху и шепчет в него: — Если ты так продолжишь, каждый будет знать, включая Се Ляня и Князя Демонов, ‐ а после нежно прикусывает мочку, в надежде хоть немного сдержать чужой пыл. Плохая идея для того, чье тело хуже натянутой тетивы. Нервы шалят, жжением щекотливым отдают, оттягивают, словно канат крепкий, заставляя неровно дышать и глотать скопившуюся слюну. — Ты не хочешь, чтобы другие знали? — Бормочет Фэн Синь полузадушено, ощущая то, как волосы сзади оттянули цепко, не давая полноту действиям. Касания к щеке и мочке уха раззадоривают сильнее из-за того, что такое происходит впервые. От Му Цина. Нежные касания. Ласка. Любовные деяния. Или это слишком приятный сон, или Фэн Синь сходит с ума. Ему приходится на автомате сделать несколько шагов назад, утягивая за собой и темноволосого — и, запнувшись о вещи Фэн Синя, которые он разбросал в беспорядке, они оба падают на злополучную циновку из-за которой все началось. Фэн Синь больно ударяется копчиком, но вовремя успевает подхватить Му Цина, придерживая и прижимая к себе. Он глядит растерянно в бледное лицо, а затем вновь целует, более жадно, иногда кусаясь не сильно, задирая вместе с тем и полы одежды, чтобы изредка касаться чувствительных участков кожи. — Тебе больше восьми сотен лет, а ты все ещё разбрасываешь одежду, — ворчливо замечает Му Цин, нахмурив брови, ощущая уперевшийся в него член Фэн Синя, и заходится в смущении до самых кончиков ушей. То, что они делали ранее, не идёт в сравнении с тем, что он чувствует в области своего живота. Желание не в глазах, а на деле. — И неужели ты хочешь, чтобы знали другие? — Уже более робко спрашивает Му Цин, даже не предпринимая попыток к бегству, которыми промышлял когда-то, оставаясь мирно лежать на Фэн Сине, касаясь ладонью паховой зоны, надавливая на напряжённые мышцы через ткань штанин, внимательно наблюдая за Фэн Синем, словно кот, играющийся с мышью. — Мне все равно, что подумают другие. — В лоб отвечает Фэн Синь. — Любые возмущения решим по-свое… Ох! Громкий стон заставляет комнату вздрогнуть, а колени, ощутив мгновенную дрожь, слабеют и ноги разводятся шире. Фэн Синь смотрит в шоке на Му Цина, чей внимательный взгляд выбивает, вызывая молнии по всему телу. — Ты… Момент — и Фэн Синь переворачивает Му Цина на спину, оказываясь сверху. С горящими ушами и еще более вставшим членом, что крепко стал упираться в ткань штанин, он жмется к бедрам Му Цина мстительно, склоняясь к тому. — Кто бы подумал, что ты настолько… Игривый. — Не нужно быть прорицателем, чтобы догадаться, кому придётся взять все на себя, — Му Цин улыбается не заискивающе, а скорее с мнимым превосходством, когда сладкий стон раздается в маленькой комнате. Не меняется его выражение даже тогда, когда оказывается снизу, шире раздвинув свои колени, упираясь ими в чужие бедра, чтобы Фэн Синю было удобнее уместиться между ними. — А ты думал, что я продолжу быть загнанным зверьком в лапах хищника? — Тянет сладким голосом и смеется в склонившееся лицо, приподнимая таз, чтобы коснуться своим членом о чужой, через ткань стесняющих одежд, — не смеши меня, Фэн Синь, когда это я быстро не смекал ситуацию? Они даже целуются не похоже, по-разному: напористость Фэн Синя оттеняет нежность Му Цина. Тот более медленный и вдумчивый, когда Фэн Синь — хочет всего и сразу — рук не хватает для того, чтобы исполнить все мысли и желания. Му Цин съедает мысленный процесс Фэн Синя действиями и словами, что гармонируют между друг другом — Фэн Синь не хочет прекращать целоваться, но трение между их штанами и членами слишком сильно возбуждает и лишает контроля над телом. Небожитель стягивает одежды не слишком медленно, но и торопиться — старается сдержаться. Нагой Му Цин — зрелище, которое нельзя позволить видеть другим, четко понимает Фэн Синь. Сжимает бедра, опускается руками ниже, зацеловывает ноги, пятнает всего и сразу, кусая везде. Рука слепо нашаривает в верхнем одеянии, что располагалось подле, на полу, возле циновки, флакончик с маслом для волос. — Хотел… Подарить тебе… Зачем-то объясняет Фэн Синь, окуная пальцы в скользкую жидкость, а потом льет и на белоснежные ягодицы, проникая в тесное кольцо мышц одним, двумя, тремя пальцами — каждый проходится медленно, растягивает в своем темпе, дает привыкнуть к неприятным поначалу ощущениям, которые он старается спрятать за поцелуем терпким, пытается быть неторопливым, дабы не причинить дискомфорт и дать помочь почувствовать лишь удовольствие. — Ты намекаешь на то, что мои волосы в плохом состоянии? — Голос хриплый, но с лёгкими нотками возмущения. Сейчас этот подарок пришёлся кстати, но если бы Фэн Синь вручил его накануне, то получил им же в свое лицо вкупе с горсткой ругательств. Они никогда не скупились на обидные выражения. Впервые за поздний вечер и начало ночи Му Цин громко стонет, ужасаясь громкости собственного голоса; он кусает губы, чтобы сдержаться, больше чувствуя дискомфорт, чем описываемую людьми блажь. Однако стоило перетерпеть, как волнами по телу начало распространяться что-то незнакомое, расслабляющее и в то же время хватающее его естество цепкими когтями. Наслаждение — это кажется Му Цину верным словом. Сам не замечает, когда начинает навстречу пальцам двигать бёдрами, рвано издавая звуки в поцелуй Бога, пройдясь одной рукой к поясу штанов на нем, потянув за один край, чтобы развязать «оковы» и те послушно спускаются к паху. Му Цин нащупывает вставший орган, ласково оглаживая подушечками пальцев по мошонке, а затем выше по стволу, к головке. Фэн Синю приходится сдерживать стоны, с пеленой вожделения на лице глядя в красное лицо Му Цина: и ведь непонятно, отчего тот покраснел больше — от переизбытка ощущений или того, что запыхался. — У тебя самые лучшие волосы на всем пантеоне небожителей. — Рычит Му Цину на ухо, сжимает кожицу на ключице между зубами, отпускает ту. — Они такие красивые, что я бы натягивал их, натягивал, заставляя, нахрен, смотреть только на меня. Он льет масло сверху на чужую ладонь, ощущает влагу на члене и то, как ту размазывают по всей длине. С трепетом забирает ладонь в собственную, направляет ту к лицу и вбирает пальцы в рот, пока, подтягивая под бедра Му Цина ближе, касается входа головкой собственного члена и совершает первый толчок, входя наполовину. Му Цин приподнимается, опираясь на один локоть и откидывает голову назад, когда в него входят, выкрикивая что-то нечленораздельное, возможно, даже проклятья. Свободной рукой сминает скинутые одежды, жмурясь до белых пятен в глазах. Пытается расслабиться, но это кажется невозможным, стягивает сильнее кольцо плоти вокруг члена от ощущения резкой боли. То, что происходит сейчас — не сравнится ни с какими описаниями в книгах, интересующих юных дев, и уж тем более с теми рассказами, что слышал от знакомых. У Му Цина буквально плывет перед глазами от испытываемых чувств, тело будто прошибает вибрациями и током, заставляя разум мутнеть, терять тонкую грань с реальностью. Влага чужого рта на пальцах раньше казалась бы мерзкой, однако Му Цин не теряется, двигает медленно теми по внутренней стороне щеки, дышит через раз. — Они же в масле, — хрипит Му Цин, выхватывая мутным взором свои пальцы. — Твоё прозвище явно не было ошибкой, — Му Цин кусает губы до крови, постепенно привыкая к Фэн Синю внутри себя. Фэн Синь фыркает на это, входит до конца, его лицо выражает высочайшую степень сосредоточения — до шуток и раздражающего прозвища места нет. Выпускает пальцы Му Цина изо рта, облизывается и принимается толкаться в податливое тело. Фэн Синь продолжает движение бедер, входит в того медленно и чувственно, касается чужого влажного члена, ведет по тому в ритм толчков, сжимает, поглаживает весь, дает ускорить разрядку до момента вспышек перед глазами — и чем скорее он сам ощущает близкий финал, тем резче входит в него, с размахом, слыша шлепки о бедра и влажное хлюпанье. От звуков чужого дыхания, громких стонов и их тел, голова кружится сильнее, воздуха остается все меньше — он изливается в податливое тело, вздрагивая крупно и шипя сквозь зажатые зубы, не переставая движение при этом, пусть все тело и горит от того, как чувствительно становится ощущение каждого момента их близости. — Убери руку, — Му Цин молит, ощущая нечто непонятное, сводящее его колени до мелкой дрожи. Все внизу стягивает, заставляя биться в сладком экстазе, эякулируя в чужую руку. Невыносимый, упрямый как баран даже в подобных делах, не прислушивается к его просьбам, но это приятно, настолько, насколько может вообще быть. Последние завершающие толчки прошибают его до самой макушки, выбивая более громкие стоны. Он прекрасно понимает, что уже кончил, и Фэн Синь тоже, из-за ощущения горячего семени внутри себя, расползающегося по стенкам. Выходить из чужого тела получается не сразу, с неохотой Фэн Синь ощущает опустошенность, но она приятна, ибо тепло чужого тела все еще рядом с ним, подле. Он ложится рядом с Му Цином, потирает след от укуса на лице и смеется глухо, мягко-мягко, не удивляясь чужой выходке. На другой руке липкая вязкость, от которой избавляется при помощи языка — солоновато-горький вкус мускуса оседает, и он ставит галочку на том, чтобы в их следующий раз — который, наверняка, будет, — он обязательно удивит Му Цина другими способами доставления удовольствия. Было бы хорошо еще изучить, обогатив знания другими видами из подходящей литературы… — Если я — псина, то ты злющий кот. На Му Цина смотреть — запыхавшегося, в отметинах, что рассыпались по телу, с красным лицом и растерянным выражением лица, после его первого раза, — приятное удовольствие, которое хочется запечатлеть на бумаге, пригласив лучшего художника из всего Китая. Притягивает к себе для объятий уже горячее тело, поцелуями частыми покрывает всего, сжимает-сжимает, не желает и вовек отпускать. — Спасибо за все. За тебя. Когда чужая плоть освобождает пространство внутри, по ягодицам начинает щекотливо скатываться остаток семени Фэн Синя. Странное ощущение заставляет акцентировать внимание на себе. Бедра приятно ноют, и когда Бог войны ложится рядом с ним, Му Цин с трудом сводит ноги вместе, чувствуя в них легкую дрожь и задеревенелость, словно после часовой тренировки. — Ты умеешь портить момент, конечно, — язвительно замечает Му Цин после того, как восстанавливает сбившееся дыхание, — ты не псина, ты собака сутулая. И он смеется, когда встречается с колким взглядом, поднимая руки над головой в подобии жеста, что сдается и виноват. Само вырывается, видимо, быть с друг другом как кошка с собакой — их суть. Послушно прижимается к чужому телу, согреваясь в объятиях и чувствуя некоторую защищенность от сквозняка на полу. Из щелей заметно задувало, и Му Цина удивляет, что Фэн Синь даже не чувствует этого. — По-моему, раньше ты меня проклясть был готов, а теперь благодаришь, — усмехается в подмышечную впадину властителя юго-востока, подтягивается, чтобы поцеловать место укуса, обводя след собственных зубов языком. — Когда есть, за что благодарить… — Фэн Синь оглядывает Му Цина, останавливаясь на уровне глаз. — …надо благодарить. А тебе я давно задолжал благодарности. По их телам расползается нега: она, словно сладкая патока, окутывает в теплом коконе, даруя спокойствие. Завтра Му Цин, проснувшись, некоторое время будет ходить мрачным, понимая, что потерял большую часть сил — Фэн Синь похлопает его по плечу, а на нем темным пятном виднеется укус, который он самолично оставил, и скажет, думая, что успокаивает — все вернется. Они вернулись к своим настоящим чувствам, к своим настоящим мыслям — и силы вернутся. Ведь это не так уж и важно, быть сильным и все умеющим, когда можно наслаждаться биением любимого сердца под боком, который можно щипать в приступе очередного раздражения на сказанную глупость.