По ту сторону страницы: Любовь Луны Лавгуд

ГЛАВА, в которой Клод проходит свой путь А где-то за пределами ее Вселенной Клод стоял на коленях и молился. Давно, уже очень давно он не говорил с Богом так искренно и горячо. Он просил Его защитить ее от всех опасностей и дать им силы пережить эту разлуку. Он вверял Богу все свое сердце и жизнь, искренне надеясь, что Он услышит, поймёт и примет его молитву. И становилось легче. Он долго думал над путем своей жизни и осознал, что выбор монашеского пути еще в юности был слишком опрометчивым шагом с его стороны. Лишившись в одночасье родителей и оставшись с братом-младенцем на руках, он был настолько сломлен и поражен, что ухватившись за единственную оставшуюся у него опору в лице Церкви, решил всего себя посвятить Богу. Его сердце болело от страданий о потере родителей. На каком-то подсознательном уровне он стал бояться эмоциональной близости и привязанности к какой-либо женщине, чтобы не усугубить свое горе о смерти матери. Ведь женщину тоже можно когда-нибудь потерять… А это так невыносимо больно! Уж лучше он будет один под покровом матери-Церкви. Да, и к тому же, ему нравилось величие службы, то почтение, с которым горожане относились к священнослужителям и та власть, которую те имели. Между тем, само тело желало отнюдь ни этого. Он был наделен немалой страстностью и сильным темпераментом. Долгое время он боролся со своей природой, но, познав с Луной всю глубину и сладость наслаждения телесной близостью, он понял, как ему этого не хватало. Жизнь засияла красками, от натянутой пружины внутри ничего не осталось. Словно что-то внутри уравновесилось и перестало давить на него со страшной силой. – Если Господь создал людей, способных дарить друг другу это наслаждение, не совершил ли я ошибку, отказавшись от этого дара? – рассуждал он, понимая, что да, есть некие «избранники Небес», люди иного склада, которые созданы для этого призвания. И оказалось, что он не из их числа. Закончив дела с поместьями, он выехал в Рим. На что он вообще надеялся, отправляясь туда? Наверное, как человеку ответственному, ему было важно засвидетельствовать свое решение тому, кто установил правила, которые он нарушил. Он был готов к любому исходу, но надеялся на помощь свыше. После долгой дороги, дождавшись аудиенции Папы, архидьякон Жозасский просил освободить его от сана, кратко объяснив причину: у него есть возлюбленная. Папа удивленно посмотрел на Клода. Вот буквально на днях недовольные прихожане завалили его жалобами о том, как бессовестно поступают священнослужители одного из главных соборов Рима. Забыв о своих обязанностях, они имеют любовниц, тратят на них церковную казну и шантажируют добропорядочных женщин. Такие случаи ему приходилось разбирать не раз, но никто никогда еще не просил его о снятии сана. Всех все устраивало! Папа уже порядком устал от этих скандалов. – И кем же вы хотите стать теперь? – поинтересовался он. – Я могу преподавать латынь, греческий, право, грамматику, риторику, диалектику, арифметику, геометрию, астрономию, а… А еще медицину. /Ну, вы поняли, что там еще на букву «А»/ – Вы действительно хотите лишиться своего статуса, всех его полномочий и привилегий? – Да, – твердо ответил Клод. – Вы свободны от своего сана и пусть Господь простит вам нарушение обетов, – сказал Папа, не переставая изумляться этому человеку. Он наскоро подписал какую-то грамоту и вручил ее Клоду: – Вот официальное разрешение, ступайте с миром! С теплой благодарностью Богу и епископу Рима Клод покинул город, чтобы начать новую жизнь. Клод планировал поселиться в другом городе рядом с крупным университетом. А Квазимодо остался в соборе. Клод договорился с одним добрым монахом, который знал и понимал Квазимодо, чтобы тот покровительствовал звонарю вместо него. Он понимал, что собор – это дом горбуна и расставание с родными колоколами станет для него большим горем. Да и некуда ему было брать Квазимодо. Тот принял решение Клода со смирением и обещал выполнять свое служение с тем же усердием. В этот момент Клод неожиданно для себя почувствовал, что вот-вот заплачет. Он вспомнил, как ревность доводила его до жестокой суровости и холодности по отношению к горбуну. И вспомнил время, когда он обучал его и был к нему добрее. – Прости меня, Квазимодо! – прошептал он и тихо погладил его по плечу. Звонарь, растроганный этим жестом, сам разрыдался. – Это вы простите меня, мэтр! Я был так зол на вас… – Все это в прошлом, Квазимодо. Храни тебя Господь…