skool luv affair

×

Два часа ночи. Намджун просыпается от того, что ему нестерпимо жарко. Окно открыто, с улицы летит ветер и крупные капли осеннего дождя. Он хочет выпить воды, но горло резко сжимает так, как будто невидимая рука пытается его задушить. В животе опасно журчит. Сердце бьется быстро, ребра сковывает сталью. Он зажимает рот ладонью, пытаясь сдержать рвотные позывы и добежать до ванной, но тело — грузное, ватное; оно не слушается. Его выворачивает в раковину на кухне. В грудь толкает так сильно, что становится больно физически — не просто там неприятно или некомфортно, а больно. По-настоящему. Дрожащие пальцы нащупывают выключатель — яркая вспышка ударяет прямиком в глаза. Намджун стонет. Ну и какого, спрашивается, чёрта. Он не блевал, наверное, с первого курса университета — тогда здорово перебрал, больше таких ошибок не повторял. Даже когда болел — а болел он редко — никогда такого не было. И вот опять, коварно добавляет внутренний голос, когда к горлу подступает вторая волна. Его снова выворачивает — на этот раз на языке оседает противный вкус желчи. Лекарств соотвествующих дома нет — только противовирусные, но они сейчас без толку — тоже, наверное, выйдут обратно. Даже от глотка воды тошно становится, не то что таблетки пытаться в себя запихнуть — это уже из разряда невозможных подвигов, на которые Намджун… Нет, не готов. Он покачивается на ногах — они держат едва — опирается боком о ребро столешницы. Выкручивает вентиль, чтобы смыть непереваренные остатки вчерашнего ужина. Поддевает грязную сеточку от слива двумя пальцами; на вытянутой руке несёт ее к туалету. Ну и мерзость. Господи, главное снова не… В слабом электрическом свете среди пережеванных ошметков что-то странно мерцает. Намджун матерится сквозь сжатые зубы. Не хватало ему еще в этом всем копаться. Не в два ночи понедельника. Не сейчас. Но природное любопытство все-таки выигрывает у здравого смысла, и Намджун подцепляет то странное мерцание кончиком мизинца, самым краем ногтя. Это крошечный драгоценный камешек — сапфир или лазурит — насаженный на простенькую серебряную застежку. Сережка. Совсем маленькая, размером с гвоздик, с выбитым английским замком. — И какого хуя, — Намджун не выдерживает. О, у него очень много вопросов. Как это оказалось у него в желудке? Вчера на ужин он ел… Что он ел вчера на ужин? Лапшу, кажется? Да, вроде её. В любом случае, он же не настолько слепой — заметил бы. Даже если не сразу. Он тщательно отмывает сережку и, вопреки привычке оставлять все на полке у зеркала, зачем-то сжимает ее в ладони, и идет обратно в постель. По дороге выключает свет, но окно не закрывает — ему уже лучше и вроде как не жарко. Просто… Становится не по себе. Это же не могло быть каким-нибудь знаком свыше или посланием из прошлого в будущее — сущий бред. Намджун вчерашний чувствовал себя, ну, нормально, обычно. Позавчерашний — тоже. И тот, кто неделю назад — да, всё у него хо-ро-шо. Но со всеми этими исчезновениями и расследованиями просыпалась ебучая паранойя. Начинаешь сомневаться в самом себе — и в том, что помнишь, кого знаешь и кто ты есть. Ему почему-то кажется, что эта сережка в его желудке — не просто так. Не случайность там какая-нибудь и не совпадение. Его работа научила — случайностей не бывает. Если в жизни что-то случается, то оно случается не просто так. Нерушимое правило закономерностей номер десять: статья двадцать пятая, параграф третий, абзац шестой, второе предложение сверху. И раз сережка попала к нему (пускай и таким, мягко говоря, оригинальным способом), то это значило одно — что-то уже случилось. Намджуну это всё очень не нравится.

×

Утром его будит звонок. Намджун смотрит на прикроватные часы — пять тридцать. И, следуя логике вещей, после его ночных приключений он должен чувствовать себя помято и слабо — но нет, ему нормально. Просто спать хочется и как-то пусто под ребрами, как будто бы там зарождается непонятное чувство — но нет, не голод. Больше похоже на тоску. С чего бы Намджуну тосковать? Назойливый рингтон снова приседает на уши — его лаборанты бывают очень настойчивы. Наверное, пора бы напомнить, что рабочие часы у них были с восьми до пяти. Пяти вечера. — Ну что, — Намджун хрипло выдыхает в трубку. — Хён, там всё… Очень плохо. Приезжай, пожалуйста. Приходится закрыть глаза и медленно досчитать до трёх. Потому что, черт побери, как оно могло стать ещё хуже, если вчера, когда он уходил хотя бы поспать, все и так было просто отвратительно? — Уже еду, — Намджун встает с кровати и начинает собираться. — Держи меня в курсе. После момента сомнений он всё-таки берет с собой сережку. Кладет в нагрудный карман пиджака: самое надёжное место из всех — оттуда еще ничто не пропадало и не терялось. Перед уходом он зачем-то оборачивается. В коридор с рассветом пробираются первые лучи солнца, выплёскиваясь из гостиной и спальни. В воздухе кружится едва заметная пыль. Картинка странная, как будто из старых фильмов — и далеких воспоминаний, где что-то было ещё, но теперь этого нет. Намджун хмурится. Нет. Ему определенно точно это всё не нравится. По дороге на работу он на автомате покупает две чашки кофе. Только когда расплачивается, понимает, что почему-то заказал еще двойной эспрессо с убийственной долей сиропа, хотя никогда такой не пил. Его вариант — это американо с каплей молока. Никакой дополнительной сладости и крепости. — О, ого, — Хосок вдавливает сигарету в крышку урны. — Нифига себе, восемь лет вместе работаем, а ты впервые приносишь мне кофе? Намджун озадачен не меньше, честно говоря. Это все произошло как-то само собой: привычки таскать кофе своим коллегам он до этого за собой не замечал. — Э-э, — он бездумно отдает стаканчик, стараясь больше не заострять на этом внимание. У него и без этого — работы выше крыши, и вместо любимого отлаженного порядка — сущий хаос. — Он проснулся? — Чимин? Да, с ним всё в порядке. Показатели жизненно важных функций в норме. Отлично, это уже хорошо. Зачем тогда Тэхён звонил? Ладно, без спойлеров, решаем проблемы по мере поступления — то есть, минут через десять, когда они окажутся в лаборатории. — Что-нибудь вспомнил? Хосок вздыхает и отмахивается. — Говорит, что был в Нигде среди Ничто и Ничего. Намджун мрачнеет. Да, подвижек ожидать так скоро — самонадеянно и ненаучно, но хотелось поскорее уже хоть каких-нибудь вразумительных результатов. Когда Чимин нашелся в пятницу, он думал, что они очень близки к разгадке. Потому что прецедент; потому что первый нашедшийся и вернувшийся. И потому что, по слухам, вернуться и вспомнить было невозможно. Но у Чимина как-то получилось. Они нашли его во Временном Архиве лежащим в позе морской звезды — стеллаж упал, Чимин валялся сверху среди кучи помятых папок и развороченной документации. Историки потом долго жаловались на беспорядок и на отсутствие свободных рук. Намджуну пришлось очень тонко намекнуть, что их на кафедре работало целых тридцать человек. У Намджуна в отделе — всего шестеро. И это с Чимином — шестеро, который находился в полуобморочном состоянии. Вечная проблема НИИВиП — недостаток кадров и полный достаток проблем. Чимин не помнил, что с ним произошло и как он исчез. Выглядел только так, словно столкнулся лицом к лицу с самой смертью — бледная синева, черные круги под глазами, засаленные волосы, кошмарное истощение. Анализ памяти не выявил никаких следов возможной Чрезвычайной Зачистки. Это значило, что никто Чимину воспоминания не стирал. Это значило, что воспоминаний не существовало изначально. У Чимина в мозгу вместо двух недель — белый лист, прочерк. Ну и да, Нигде, Ничто и Ничего. Облегчение они нашли в том, что тот хотя бы их не забыл. Им вспоминать о его существовании, например, оказалось достаточно проблематично. Первые исчезновения прошли очень тихо и практически бесследно. Тревогу забила госпожа Кан — их бывшая заведующая по учебной части. Она говорила, что у нее совершенно точно был муж, который работал в отделе Астрофизики и Особой Механики Планет. Все очень удивились. Потому что, ну, как бы это сказать попроще — никто об этом самом муже ничего не помнил и не знал, а на его вакансию даже нашлось заявление в отделе кадров. Подыскивали подходящую кандидатуру уже который год. Люди исчезали; их личные вещи, их истории, их жизни — всё стиралось. Не оставалось даже помехи, по которой можно было найти возникшую девиацию. Воспоминания других людей об этих людях — тоже. Кружились фантомом только ощущения и чувства. А то, что не рационально, у них было принято списывать на помутнение рассудка. Они тогда проверили всё от и до. Ничего не нашли. Госпожу Кан уволили и произвели ей Чрезвычайную Зачистку. Потому что ошибок в системе не было. Эфир — кристаллически чист. Этот громкий случай породил череду последующих — к ним обращалось все больше и больше людей с жалобами об исчезновениях. Никто не мог вспомнить ни лиц, ни имен. Никто не мог сказать ничего вразумительного. Исчезнувшие не возвращались. Вернулся только Чимин. И то — непонятно откуда и непонятно как. Они бились с этим второй месяц. Последние две недели ушли на то, чтобы пройти все стадии принятия. Первым высказался Тэхён. Его поддержал Юнги, мол, и правда, чуйка Тэ никогда не подводила. Остальные отнеслись к этому с подозрением. Они ученые. Исследователи. Работают с чертовыми искривлениями времени и пространства, которые строятся на математических последовательностях и физических принципах Вселенной. В науке нет места интуиции и чувствам. И не может быть такого, чтобы из их команды кто-то испарился вот так, а они даже не вздрогнули. Проснулись одним утром как ни в чем не бывало, пошли на работу. И ничто их не смутило. Оказалось — ещё как может. Тэ упорно стоял на своем, собирал хронологию по ниточкам, с точностью до слова записывал свои ощущения и сны. Находил вещи, которые принадлежали как бы вроде им, но никто не помнил, как они сюда попали. Принес однажды имя Чимин и стопку отчетности. Юнги за ним волок коробку косвенных улик. Тогда Намджун понял, что Тэхён — исключительный. Потому что его сила воли смогла перебороть Законы и пойти системе наперекор. Они вспомнили — да, Чимин. Их Чимин, работающий координатором пространственных пересечений, действительно существовал и действительно — исчез. А в пятницу нашелся чуть ли не при смерти во Временном Архиве. Фантастика какая-то. — Хён, — Чонгук осторожно тянет его за рукав халата, мягко зазывая за собой. — Посмотри, пожалуйста, вот сюда. Намджун бросает короткий взгляд на монитор Вероятных Исходов Таймлайнов и замирает. Промаргивается, даже очки снимает, а то вдруг линзы подводят. Не подводят. Обычно показатели колебались в диапазоне одного процента. В идеале — пяти десятых, но это в самые хорошие дни. Сейчас… Числа менялись на глазах. Там, где были девяносто пять еще вчера, прямо сейчас уже подбиралось к пятидесяти. Шкалы скакали как бешеные: с красной — осторожно — на зеленую — стабильность; с зеленной на черную — опасность абсолютного уничтожения; с черной на оранжевую — необходима проверка вручную. Время сходило с ума. Намджун поджимает губы. — Где Юнги и Тэхён? На совещание. Срочно. — Тэхён рвался нырнуть, но Юнги убеждал его, что это опасно. Тем более, без тебя, — Чонгук переходит на трусцу, чтобы поспевать за ним, когда они несутся по коридору. Ну конечно, это же Тэхён. Намджун даже не удивлен. Никаких несанкционированных Нырков в Континиуум без согласия начальника отдела. Обязательный Протокол, расширенное дополнение к перечню Нерушимых Правил. Они вваливаются в переговорную — Юнги и Хосок спорят о формулах, выведенных на доске. Ищут возможную ошибку. Намджун видит сразу — её там нет. Тэхён в своём забавном рождественском свитере катается на стуле. Когда они все усаживаются, у них остаются свободными два кресла. Одно — для Чимина; второе… Просто так? Намджун снова хмурится. Ещё раз: у них никогда не было ничего просто так. И все эти случайности с самого утра — к беде. — Классный свитер, — Чонгук подмигивает. — Где брал? Тэ неожиданно теряется. — Как где? Хён дарил, ручная работа. Он сам… Связал, — он нерешительно оглядывает Юнги, Хосока и Намджуна. — Это был не я, — Юнги отмахивается. — И не смотрите на меня так. — И не я, — Хосок недоуменно приподнимает одну бровь. Ещё бы с этой работой у них время на хобби находилось, вот бы жили припеваючи. — Ну уж тем более не я, — Намджун качает головой. У Тэхёна появился еще один хён, а они не в курсе? Ну и дела, надо будет устроить командный ужин, чтобы обменяться новостями. Но это как-нибудь потом — сейчас времени даже на сон не хватало. — Да нет… — Тэ рассеянно пожевывает губу. — Ну, хён! Тот, который… Черт, — он почесывает голову. — Не могу сейчас вспомнить. И Намджуну бы напрячься и заострить внимание, но нет, не сейчас. Сейчас — у них на повестке дня сошедшие с ума Вероятные Исходы Таймлайнов. Нет метода лучше, чем проверять девиации на собственной шкуре — и безопасно, и надежно. Намджун входит в свой кабинет и резко останавливается. — Юнги, — он бросает за спину, потому что больше игнорировать это дикое ощущение внутри не может. — Только не пугайся, ладно? — Ладно, — Юнги зависает в дверном проеме. Он уже к таким вопросам привычен. — Что такое? — У меня, случаем, не было напарника? Юнги дарит ему очень долгий взгляд. — Джун-а, — изо рта вылетает нервный смешок. — Ты шутишь? Мы уже столько лет пытаемся тебя уговорить не нырять в одиночку, но ты всегда отказываешься. Да, это правда. Намджун не мог никому доверить свою голову. Даже наблюдателей в виде Хосока или Чонгука к себе никогда не подпускал. Потому что нырять — это опасно. А еще — это слишком откровенно, особенно в момент Слияния. Но почему у него тогда на столе лежат две пары дайверских очков? Не то чтобы ему требовались запасные. И рядом с креслом стоит стул, оплетенный проводами — сгодится и для наблюдения, и для парного нырка. Намджун не помнил, зачем всё это ему, в его же кабинете. Сколько помнил — всегда был один. И нырял тоже — один. — Эй, всё в порядке? — Юнги выглядит по-настоящему встревоженным. — Да, — Намджун заталкивает закравшиеся подозрения поглубже в себя. Потому что они ученые. Исследователи. И потому что в науке нет места интуиции и чувствам. Тлеет золотая осень. Перед Намджуном восстает университет — потрепанный и обшарпанный, но проверенный, надежный. Он прекрасно понимает, почему первая версия выбрала именно его, хотя имела все шансы поступить в места получше. Его переносит в кабинет деканата. Все шепчутся. Говорят что-то о необходимости вызвать дисциплинарную комиссию. Его версия — юная, с синяком на губе и рассеченными костяшками — сидит послушно; сидит с выпрямленной спиной. Принимает новости смело, гордо выставив подбородок вперёд. Ничего не транслирует вовне. Его отчисляют без права на восстановление. Говорят, мол, Намджун должен быть благодарен, что на него не завели дело. Версия номер два валяется в грязном проулке среди луж и сточных вод. Намджун морщится, под ногами противно чавкает. Он присаживается над бессознательным телом — знает, что ни при каких обстоятельствах его не увидят. У этой вариации разбит затылок — здорово досталось. Железная бита давит поперёк груди. Из-под кожаной куртки торчат пакеты с травой — Намджун качает головой. Что-то не так. Что-то совсем не так. В третьем таймлайне всё нормально. Привычный завал в полицейском участке — дали дело о серийнике. Суд совсем скоро, нужно собрать и проверить доказательную базу ещё раз, чтобы прокуроры выполнили свою работу на отлично. Прекрасно! Всё не так плохо, как казалось в начале. Четвёртый мир — четвёртый Намджун. Он вымотан до изнеможения — едва не падает от недосыпа, но всё равно держит винтовку крепко. Потому что в кузове грузовика спят пятеро детей. Потому что ночи здесь трудные и долгие. И кишат тварями. На большее сегодня Намджуна не хватает — он чувствует, как тело начинает дрожать, а мысли путаться. Тяжело держать концентрацию так долго — во время нырков ты не задерживал дыхание, а будто бы стирал всего себя. Сливался с пространственно-временным потоком, чтобы оказаться в других вероятностях Вселенной. Когда Намджун снова выныривает на поверхность, в голове сильно шумит. Мышцы покалывают, суставы ломит. Он снимает очки и пытается восстановить пульс. Затем — выпивает целую бутылку воды и приступает к работе. Проверяет показатели. Статус семейного положения во всех вероятностях — одинок. Да, это похоже на правду; так было всегда. Но его всё равно не покидает ощущение, что что-то поменялось. Он дает запрос на возможные исходы будущего — рука замирает над клавиатурой. Первая вариация, код D-1: армия, отсутствие высшего образования. Намджун сводит брови к переносице. Когда он последний раз проверял? В начале прошлой недели, кажется, после этого посматривал только на дефолтный код — они искали Чимина, Намджун требовался в других вероятностях, там уж не до себя. Почему ему кажется… Что тогда писалось другое? Он почему-то был уверен, что его не отчислят. Или, может, просто надеялся? Надеяться на лучшее будущее для себя — это нормально. Даже для тех, кто в самой дыре, как в версии D-2. Но D-2 обычно хорошо держался, крепко стоя на ногах. Сегодня просто что-то подкачал, но это бывает. Не каждый день — хороший. Аномальностей диагностика не выявляет. Атмосферных и пространственных изменений — тоже. Бэкграундный код в порядке. Вмешательств в прошлое, как обычно, нет. Да и кто бы полез? Нерушимое правило номер один, статья номер один, параграф первый. Никогда и не при каких обстоятельствах не трогать Прошлое. Искажения в Прошлом вели к расщеплению Континиуума и исчезновению параллельных версий таймлайнов. Время и Пространство — сложный механизм. Нельзя даже заглядывать в то, что случилось; как и в то, чему еще предстоит случиться. За Настоящим нужно внимательно наблюдать. Если возникают какие-то искажения, то их необходимо досконально исследовать, составить подробный рапорт, а после — взвесить все за и против. Потому что в настоящее они вмешивались только тогда, когда таймлайны оказывались под угрозой Абсолютного Уничтожения. У них такое происходило только однажды — и он там сам чуть не застрял навечно. Как хорошо, что вовремя помогли и вытащили. Юнги? Хосок? Чёрт. Кто же это… Мог быть? Внутри что-то натягивается. Намджун сглатывает. Надо будет просмотреть соотвествующий отчет — в последнее время он с трудом припоминал имена тех, кто у них раньше стажировался. Перед уходом он снова проверяет общую статистику. Колебания вроде устаканиваются, никаких тревожных звоночков не предвидится. У Чимина сегодня дежурят Хосок и Юнги, а это значит, что можно не волноваться и идти домой со спокойной душой. В холодильнике дома, к своему огромному удивлению, он находит два контейнера заготовленных кимчи. Домашних, еще свежих. В морозилке — пакеты маринованной говядины на бульгоги. Но Намджун ведь… Не готовил практически никогда. Что за бред. Ладонь дергается к нагрудному карману пиджака. Там лежит сапфировая сережка со сломанным английским замком. Намджун долго сидит на кровати, покручивая ее в руках. Так долго, что сам не замечает, как засыпает. Ему снятся солнце и светлые коридоры их НИИВиП. Намджун учится на втором курсе, спит на парте — практика выдалась трудной и выматывающей. От резкого хлопка по затылку он вздрагивает и резко распахивает глаза. — Это что? В руках неизвестный держит его тетрадь — ту самую, которую он вообще никому никогда не показывал. Намджун щурится, пытается рассмотреть лицо незнакомца; но солнца так много, что оно слепит. — Это что такое? Эй, я тебя спрашиваю! Намджун неопределенно жмет плечами. Он не знает, что от него хотят услышать. — Почему… Почему ты раньше мне не рассказал? А о чем речь вообще? Что ему нужно было рассказать? Чужие длинные пальцы порхают по подбородку. Его утягивают в долгий поцелуй — такой тягучий, что в животе всё переворачивается. Намджуну очень хорошо. Он чувствует, как утопает в каком-то неизвестном ощущении, от которого больно щемит сердце и приятно давит в груди. Картинка меняется. Кто-то сидит у него на бедрах. Поцелуи приземляются ему на плечи. Ладони Намджуна расположены на чужой талии, он машинально проглаживает по бокам. — Спасибо, что ты у меня есть, — шепчут ему на ухо. — Спасибо, что нам повезло встретиться. И снова — очень много солнца. Так много, что Намджун в этом купается и тонет. Он тонет в том самом странном чувстве, которого никогда не знал.

×

Его будит звонок в полшестого утра. За горло снова будто бы схватили и душат, но блевать не хочется. Просто в глотке что-то застряло невидимым комом. — Джун-а, там всё… Очень плохо, — в трубку сопит Юнги. — Приезжай, пожалуйста. Он пытается отдышаться и не концентрироваться на стойком дежавю. По дороге на работу снова машинально покупает две чашки кофе. В этот раз Хосок отказывается — говорит, что слишком крепко и слишком сладко, не для него. Шкалы Возможных Вероятностей снова барахлят. Намджун вздыхает и отправляется в плавание. Вероятность номер пять, серийный код D-5. Намджун лежит на прокуренном диване и слепо пялится в потолок. В телефоне куча непрочитанных сообщений. Юнги спрашивает, где он. Пишет, что не видел его уже две с половиной недели. А у Намджуна тупо нет сил. Ни на то, чтобы протянуть руку или чтобы снять разбитый айфон с зарядки. Ни уж тем более на то, чтобы ответить. Он не может даже пошевелиться. Просто смотрит в окно. За окном пасмурно, идет дождь. Пятый этаж. Намджун версии D-6 валяется в спальне для мальчиков. Вокруг пергаменты с недописанными домашними заданиями, поверх которых красуются оценки красными чернилами: Слабо, Отвратительно. По другую сторону — пустые бутылки от огневиски. Намджун версии номер шесть думает, что не так уж ему и нужно блестящее будущее в Министерстве Магии. Честно говоря, это все — не так уж ему и нужно. Он все равно никогда не слыл выдающимся и талантливым волшебником. А всё то, что у него получалась — просто иллюзия. Намджун выныривает на поверхность. Нет. Нет. Он почти уверен — всё не так. Когда шесть возможных вероятностей его жизни успели пойти под откос? Что он упускает? Он решает снова посмотреть на D-4. Как ни странно, это всегда была самая стабильная вероятность. Потому что Намджун там — куда взрослее, а обстоятельства — в разы жестче. Тот мир его воспитал, закалил. Заточил силу воли, породил неубиваемый стержень. — Папа! — орут дети, заливаясь слезами. — Папа, не надо! — Всё хорошо, родные, — Намджун вскидывает винтовку и дарит им слабую улыбку. — Они вас примут. Всё будет в порядке. Дети в безопасности — они у блок-поста, их защитят хранители стен. Грузовик опрокинут на бок, раскурочен и разбит. Намджун номер пять стоит на перевернутом кузове. Под ногами — толпа тварей. С головой накрывает кошмарное осознание: их слишком много. А этот раз — последний. Когда пули заканчиваются, его пожирает огромная голодная толпа. Они хотят пить. Свежая кровь — это хорошо, это вкусно. Единственное, что удаётся увидеть — кривой браслет из цветных пластиковых бусин и перекошенные горем лица его детей. Намджун судорожно сверяется с карманным пейджером. Вероятность летального исхода — девяносто пять. Не может быть. Не. Может. Быть. Всегда было пятьдесят. Всегда. Вне зависимости от времени дня и ночи. Очень хочется вмешаться, потому что так — неправильно. Он не может объяснить почему; он не знает почему. Дрожащие пальцы приземляются на красную кнопку. Статус таймлайна D-4: временно заморожен. Теперь у него есть четыре дня максимум, чтобы найти ошибку в коде. После — эта вероятность исчезнет навсегда, поглощенная Континиуумом. Если она исчезнет преждевременно… То и остальные сломаются тоже. — Я ничего не понимаю, — честно признается Хосок. Намджун сжимает челюсть. — Что говорит Чимин? — Все то же самое. — Ну и где, черт побери, нам искать это Нигде, Ничто и Ничего? Хосок разводит руками. Сегодня дежурят Тэхён и Чонгук.

×

Намджун думает, что сходит с ума. Потому что вечером ему настолько хреново, что в пору орать и плакать. И нет, даже не от безысходности. Просто за окном льет дождь, и от этого становится так неебически тяжело, что хочется выть. Его разрывает диссонанс: дожди проходили не так. Не в одиночестве. Рядом всегда кто-то был. Тот, кто заваривал очень вкусный чай, обнимал со спины и целовал в шею. Тот, кто лежал у него на животе, когда он читал книгу. Тот, кто приносил в этот дом покой. Но Намджун, сколько себя помнил, всегда был один. Он вытряхивает пепельницу. На дне мелькает бычок тонкой сигареты — Намджун такие не курил. Он выхватывает его из мусора, прячет в пакет. Снова тянется к серёжке. Думает, что сходит с ума, потому что ДНК там только его собственное — совершенно точно. Даже проверять не надо. На третий день ему снится, как неизвестный смеется. Смех чуть суховатый, чуть звонкий, но донельзя заразительный. Намджун смеется тоже. — Если догонишь, то мы сходим на свидание, так уж и быть, — доносится снисходительное, с искринкой дразнящей провокации. Он бежит по коридорам НИИВиП. Пытается неизвестного поймать. Снова тонет в солнце и в том самом неизвестном чувстве. А потом — видит снег. — Все хорошо, Джун-а, — тянут ему шепотом. — Ты больше не один. Я буду рядом, ладно? Намджун кивает. Он хотел бы, чтобы так было всегда. Рука крепко сжимает маленькую чёрную коробочку — скромный подарок, на который он потратил все свои сбережения. Ему не нужно ее открывать, чтобы понять, что лежит внутри. Серёжки. Сапфировые, маленькие и простенькие. С английским замком.

×

Его будит Чонгук в полшестого утра. Намджун шмыгает носом и почему-то не может сдержать слёз. — Хён, там всё… Очень плохо, — Чонгук сбивчиво дышит. — Приезжай, пожалуйста. Намджун не спешит. Зачем-то лезет в самую нижнюю полку прикроватной тумбочки — там, где он прячет воспоминания. Его школьные фотки, университетские проекты. Старые дневники. Тетрадь. В ней пусто, ни один лист не тронут. На самом дне он видит голубые ролекс. Стрелки не ходят; время остановилось. Откуда у него такая дорогая вещь? Зачем? По дороге на работу он лихорадочно ищет имейл, переписку, звонок, электронный чек — что угодно. Последний действительно находится. Дата совсем свежая — всего полгода назад. Скупое описание: частный заказ. Парный. Вторые часы — ровно такие же, только в бледно-розоватой отделке. В голове внезапно всплывает странная фраза, значение которой Намджун не знает — или не помнит. — Это наше время, — произносит слипшимися губами он, заказывая две чашки кофе. — Это наше время. Застывшие стрелки показывают пять вечера прошлого воскресенья. Это наше время. Пиздец. — Я тут разбирал рыболовные снасти, — между делом сообщает Юнги, когда Намджун пытается утихомирить паникующие датчики искажений. — И наткнулся на две удочки. Чудесно, думает Намджун. И какое отношение это имеет к нему? — Но никто из вас не любит рыбачить со мной, — поясняет Юнги и очень странно косит взгляд. Намджун проливает сладкий двойной экспрессо себе на халат. Горячее пятно желтеет на идеально чистой белой ткани. — Тэ пару дней назад был в рождественском свитере от хёна, — говорит он осторожно. — Вот я и подумал… — Возможно, у меня был муж, — резко прерывает Намджун, шумно сглатывая. — И, возможно, он работал с нами. Юнги молчит. Намджун знает, что в это трудно поверить — за ним никогда не замечалось романтических привязанностей. Намджун — человек холодной головы. Ведущий ученый института. Исследователь. А в науке нет места интуиции и чувствам. — Я посмотрю, что можно сделать, чтобы не привлекать внимания, — рука Юнги ложится Намджуну на плечо. — Как долго? На глазах снова выступают слёзы. — Три дня. — У нас всё еще есть шанс. Намджун мотает головой. Знает прекрасно — шансов нет. Потому что не помнит ничего, даже имени. И найденные следы ему ни о чем не говорят. А ещё — у него замороженный таймлайн D-4 и сошедшее с ума время. И разорваться чисто физически невозможно. — У меня две игровые консоли дома, — Чонгук кидает опасливый взгляд на него за обедом. С ним никто не рубился уже очень давно, даже не пытался — просто потому, что победить невозможно. — Мне кто-то подарил билет на концерт Аю, — Хосок задумчиво ковыряется в лапше. В прошлом месяце он страдал, что очень хочет сходить, но все нормальные места уже разобрали. Намджун с дребезжащим стуком опускает ложку в полупустую тарелку. Его снова мутит. Тэхён вваливается в столовую. — Хён, ты только не психуй… Чимин вспоминает: он говорит, что его оттуда вытолкнули чьи-то руки. Утверждает, что сам бы не выбрался. Потому что в Нигде, среди Ничто и Ничего, никого нет. Но те руки — были. Намджун проверяет логи пятницы. Да, нырок действительно случился. От его имени. Но куда — не указано. Он пытается навести точку координат наугад, но его выбрасывает в D-1. Тот Намджун гонит на байке. Пропускает поворот. Дождь размывает кровь по асфальту. Вероятность летального исхода: девяносто семь и девяносто девять сотых процента. Статус D-1: временно заморожен. В D-2 Намджуна подставили, полиция вламывается с арестом прямо в квартиру. Ему сулит десять лет одиночной камеры в колонии строгого режима — подростков, торгующих дурью, нынче прибавляют отягчающие. Возможный исход будущего: маргинальные криминальные круги. Статус D-2: временно заморожен. Вариация D-3: на Намджуна в подъезде его собственного дома кто-то нападает со спины. Обрачивает вокруг шеи удавку. Вероятность летального исхода: восемьдесят процентов. Шкалы растут на глазах. Статус D-3: временно заморожен. Намджун в D-5 принимает успокоительные. И снотворное. Он так устал, а неподъемная тяжесть в груди разрастается, выжигая все внутри дотла. Лучше просто закрыть глаза. Лучше — просто забыть обо всем. Возможный исход будущего: суицидальные идеации. Статус D-5: временно заморожен. Намджун шестой вариации в Хогвартсе здорово надрался — успеваемость ни к черту, какой смысл стараться? Он сидит на краю Астрономической Башни. Юнги обещал составить компанию, но не пришел. За спиной тикает огромный циферблат. Ноги болтаются на самом краю — в воздухе хорошо, свободно. Там нет неоправданных ожиданий, там нет ответственности. Невидимая рука подталкивает его в плечо. Вероятность летального исхода: девяносто девять ноль одна, две, три- Статус D-6: временно заморожен. Когда Намджун выныривает, то теряет сознание. Кровь капает из носа и ушей; он чертовски обезвожен и слаб. Долгий дайвинг по таймлайнам и частые скачки между ними пагубно влияли на здоровье. Но какая, черт возьми, теперь разница, если все сводилось к неотвратимому Концу? Он не должен был умирать. Не так резко, не так быстро. Не так рано. Если бы он только мог с ними — другими Намджунами — поговорить. Но они не знали о его существовании. А Намджуну в собственные жизни вмешиваться грозило не только увольнением, но и Абсолютным Уничтожением. Они наблюдали, исследовали, но не вмешивались. Время и Пространство шли своим чередом. Потому что это чужая жизнь и чужие решения. Как бы ни хотелось помочь и исправить — нельзя. Только если возникает возможность преждевременной смерти: максимум, что в их силах — поставить на паузу и подлатать бэкэнд. Но и ошибок в нём — не наблюдалось. — Мы с Юнги залезли в старые логи Экспериментальной Статистики и Вариаций. Твои, — Тэхён подсовывает отчет. — Я знаю, что базу данных взламывать нельзя, она секретная и все такое, но… Намджун смотрит на бумагу. Дата последнего обновления: двенадцать часов дня, прошлое воскресенье. Статус семейного положения во всех вероятностях: влюблен. Намджун закрывает глаза ладонью. — Когда я говорил, что Чимин исчез, мне никто не верил, — тихо бормочет Тэхён. — Не опускай руки, ладно, хён? Он тебя все еще ждёт. Я уверен. Крупные капли приземляются на свежие чернила. Буквы плывут и размазываются. Намджун идет во Временной Архив. Он не знает, что там ищет и что ему нужно найти. Но раз Чимин оказался здесь… То это, возможно, что-то и значило. Ему на глаза попадается папка с прошлогодними делами. Он быстро пролистывает проекты — ознакомлен наизусть со всеми до единого, ничего странного и подозрительного. Взгляд почему-то останавливается на последнем файле. Госзаказ. Совершенно секретно. А вот этого… Он не помнит. Цель замазана черным. Ответственный за проект: ведущий исследователь пространственно-временных искривлений и последовательностей, Ким Намджун. Исполнители: имена его команды. Второе с конца — вычеркнуто, оставлена только фамилия. Ким. Его… Муж? На других отчетах такого не было. Намджун скользит по страницам: все закрашены. В заключении сказано, что из-за чрезвычайной ситуации проект закрыт и выполнению не подлежит. Стоит его подпись. Что они сделали? Что от их института понадобилось самым верхам? Неужели исчезновения… Это неизбежные последствия прикрытого госзаказа? И это все, конечно, предположения. Потому что фактических улик у него нет. Сегодня он не уходит ночевать домой, роется в логах и рапортах. Ему неожиданно приходит в голову мысль, что стоит посмотреть не в Частное и Отдельное, а Общее. С Общим Потоком они практически никогда не работали. Нырок туда приравнивался к самоубийству. Даже для таких опытных дайверов, как Намджун. Потому что во время Слияния могло буквально расщепить на атомы. Человеческий мозг таких адских нагрузок не выдерживал — слишком много вероятностей, слишком много таймлайнов и вариаций. Ты в этом всем терялся и терял себя. Намджун бездумно меняет год за годом. Всё нормально, всё хорошо. Прошлое никто не трогал. Доходит практически до середины прошлого века — дальше смотреть просто бессмысленно, туда вообще никто даже не заглядывал. Пятьдесят третий, подписание мирного договора с Северной Кореей двадцать седьмого июля. Это — универсальная история, описанная в учебниках. Наследие общих предков. Пятьдесят второй, пятьдесят первый… Почему он вообще до сих пор листает? Какой в этом толк? Пятидесятый… Начало вооруженного конфликта, битый код… Что там дальше, сороковые — конец японской оккупации… Намджуна дёргает. Стоп. Битый код? В смысле. Это как вообще. Он снова тянется к документации. Ага, битый код. Взломано очень филигранно, талантливо; никто бы даже не заметил, если бы это был не Намджун. Работа мастера, ни единой осечки и лишней строчки. Если бы такое ему поручили, то бы сделал точн- Желудок делает неприятный кульбит, тело захватывают липкие мурашки. Намджун тянется дрожащей ладонью к стакану. Это и был он. С этим нужно разобраться и ни в коем случае не засыпать. Но усталость оказывается сильнее — сон захватывает его под утро. Тут мягко и хорошо, тут — полно солнца. И влюбленности, Намджун теперь знает. Странно скучать по тому, кого даже не знаешь. Кого, вероятно, даже не встречал. А если и встречал, то не помнишь. В голове — ни единой мысли. — Это наше время, — палец указывает на циферблат ролексов. — И оно идёт по-другому. Его муж — Намджун теперь уверен — стоит к нему спиной. В ушах сверкают те самые скромные серёжки. — Знаешь, я так рад, что ты однажды забыл свою тетрадь, — говорит он, любуясь оранжевым летним закатом. Намджун ухмыляется. — Я сделал это специально. Тишину разрывает изумленный вопль: — Так ты знал?! — Нет, — Намджун качает головой. — Просто догадывался. Ты же знаешь, что знать такое невозможно. — Джун-а! Ну какой ты засранец, — раздраженно-наигранное. Его валят в траву и пыль. Белая рубашка пачкается, но ему все равно. Он счастлив.

×

— Я буду нырять, — решительно говорит Намджун в пять тридцать на их планерке. По его подсчетам у него остался всего день, прежде чем другие вероятности его жизней начнут исчезать. Никто не возражает. — Я пойду с тобой, — только и говорит Юнги. — И я, — вызывается Тэхён. — Меня тоже запишите, — добавляет Хосок. — И нас, — в дверях появляются Чонгук и Чимин. Намджун качает головой. Из них всех — он единственный дайвер соответствующей квалификации. Он не может подвергать такой опасности свою команду. — Все будет хорошо, — пытается пообещать, обнадежить, хотя сам не верит. Бреши в Общем Потоке чинили только вручную. Особыми Печатями. И после них не возвращались. Когда Намджун ныряет, то оказывается в Лабиринте Воспоминаний. Здесь пыльно и глухо. А еще — здесь хранятся те останки вариаций, которые могли бы случиться, но не случились. Намджуну кто-то залечивает разбитые костяшки в пустом туалете. Намджуна кто-то хватает за воротник кожанки в заброшенном парке. Намджуна сжимают за руку у дверей лаборатории. Намджун с кем-то танцует на крыше грузовика. Намджун оставляет кому-то синяки на бедре. Намджун кого-то целует в закутке под лестницей, что ведет в Когтевранскую Башню. А ещё — Намджун пишет в своей чистой тетради о том, что чувствует. О да — он чертовски и пиздецки влюблен. И от этого становится так плохо, что трудно даже сделать вздох. — Пошли уже, — его хватает Юнги за плечо. — Все тебя ждут. — Но вам… — Да-да, нельзя, — Юнги отмахивается. — Учитывая тот факт, сколько раз ты нас спасал, вытаскивал и латал коды других наших версий, когда мы проебывались — это херня. — Это не херня, — у Намджуна внутри кипит ощущение неизбежного краха. Ему это всё — совершенно не нравится. Чем дальше назад, тем сложнее. Но в спину его толкают пять пар сильных рук. Направляют, не дают упасть. Позволяют проложить дорогу. Напоминают смотреть, не забывать себя. Его внутренности сжимаются, кажется, до размеров клубка. Намджуну кажется, что он сейчас взорвется. Когда они добираются до Бреши, пространственно-временная дыра оказывается просто огромной. — Не смотрите туда, — предупреждает он. — А то мы... Но — поздно. Первым сваливается Юнги, за ним по цепочке увязают все остальные. Намджун едва удерживает равновесие, цепляется за Край. Он жмурится, наощупь ищет чужие ладони. Ни в коем случае не открывать глаза. Потому что то самое Нигде, Ничто и Ничего — это Воронка Забвения. Воронки Забвения обычно окутывали Общий Поток. Его нити были крепки, из них плелись таймлайны и вероятности. Общий Поток петлял в Безвременьи, и колебания внутри него рождали искривления. Обычно не такие уж сильные. Обычно — код не трогали, в прошлое не лезли. Не разрывали неразрывное. Не нарушали Нерушимое. — Хён! — кричит Чонгук. — Там хён, я вижу хёна, он… — Выталкивает Юнги со дна, — отзывается Чимин шокированно. — Черт, по пояс застрял и… Нельзя, нельзя, нельзя… Сердце Намджуна болезненно сжимается. Нужно вытащить их всех, наложить Печать, закрыть Воронку, вернуться… Счёт шёл на миллисекунды. Это наше время. Оно идёт по-другому. Намджун распахивает глаза. Джин! Его мужа звали Сокджин. Год назад их команде поручили разрешить один из Великих Конфликтов Прошлого — войну с соседом, потому что в Настоящем назревала атомная угроза со стороны Северной Кореи. Джин! Они долго сопротивлялись и отказывались. Сверху пригрозили, что их сотрут. Везде и навсегда. Как и ожидалось, ничего не вышло. Одного битого кода для смены хода времени оказалось недостаточно. Джин! Намджун поспешно зашивал распоротое и разорванное в сжатые сроки — так, как мог и как умел. Всё было нормально. А потом стали исчезать люди. — Джун-а, не переживай, — Джин мягко улыбается. — Я вытащу Чимина и скоро вернусь. А ты оставайся здесь, чтобы вытянуть нас на поверхность, хорошо? Намджун знает, что они совершают ошибку. Джин и Чимин возвращаются. В воскресенье вечером его муж внезапно падает в обморок. И испуганно заявляет, что вообще не имеет понятия, кто Намджун такой. Джин! Намджун в панике. Его привычный мир трескается и рассыпается на осколки. А осколки — перетираются в труху, не оставляя даже помехи. Запущенный процесс невозможно остановить. — Это наше время, — хрипит Джин, прежде чем растаять у него на руках. — И оно идет по-другому. Намджун глотает слезы — и раздавленную сапфировую сережку, пока она ещё не пропала. В моменте уже не помнит, зачем это делает. Его проносит до постели. Джин, Джин, его Джин... Он падает в темноту. — Сейчас, — говорит Хосок. — Вот сейчас. Они все выбрались. Все — кроме Джина. Джин слишком далеко, он уже не здесь, он на Той Стороне. Таймер на Печати пылает красным. Намджун так не может. Джин с той стороны машет рукой — показывает, что всё окей и в порядке, не волнуйся! Он поможет. Убедится, что Печать встала правильно, на нужное место. Намджун так не может. Странно скучать по тому, кого даже не знаешь. Кого, вероятно, даже не встречал. А если и встречал, то не помнишь. По ушам ударяет протяжный автомобильный рёв. Он стоит у светофора на пешеходном переходе. Идёт дождь. — Вы так простудитесь, — ему протягивают мокрый чёрный зонт; крупные капли стекают по влажной ткани. На запястье мерцает что-то бледно-розовым. — Держите и не болейте. Намджун не успевает ничего ответить — незнакомец бесследно исчезает в толпе. Он хочет его догнать, остановить, но тело — грузное, ватное; оно его не слушается. Внутри что-то бьется с оглушительным хрустом. Шанс упущен. Он не смог их спасти.

×

В баре душно и темно. Намджун здесь напивается как по расписанию — после каждого рабочего дня. Серые и хмурые часы, мятая пачка тонких сигарет, что он теперь курит; квартира, находиться в которой тошно — все напоминает о нем. И о том, что могло бы быть, но так не случилось. Сбоку кто-то подсаживается, но Намджун не позволяет себе бросить взгляд. Его глаза — пустые, стеклянные, холодные — незнакомцев пугали и отталкивали. Его команда НИИВиП уже не пыталась. Никто не говорил ему, что это пройдёт. Потому что оно не пройдёт. А время вспять повернуть по чужой прихоти — невозможно, как ты ни старайся. Пытались уже, спасибо большое. Теперь каждый из них — с незаштопанной раной в груди, потому что помнят. Их было семеро. Не шестеро. Се-ме-ро. — Ну и тяжёлый денёк выдался, да? Ага. Не хотите ли целых семь вероятностей собственной жизни, обреченных на неотвратимый Конец? Тот кто-то, кажется, заливисто смеется. Намджун не отвечает. Не поднимает головы. Заказывает себе снова виски. — Я заплачу, — поспешно сообщают бармену. Намджун ведет плечом. Хочет возразить. Его сжатый кулак перехватывают — вокруг изящного запястья незнакомца обернуты ролекс. Дорогие, сделанные на заказ. Практически такие же, как у Намджуна, только в бледно-розовой отделке. Застывшие стрелки на них не ходят; время замерло — воскресенье, пять часов вечера. Это… Намджун в неверии поднимает тусклый взгляд. Не хочет давать себе ложных надежд. Потому что в науке нет места интуиции. И чувствам. А надеждам — тем более. Но человек напротив доказывает обратное. Если быть точным — он доказывал ему это всегда. — Кажется, — в чужих глазах стоят слезы. — У тебя есть кое-что, что принадлежит мне. У Джина, его Джина — свежий шрам в левом ухе. А в правом — воткнута крошечная сапфировая сережка, отсвечивающая мерцающим синим. С английском замком. Стрелки на ролексах вздрагивают. Время вновь обретает свой ход. Намджун чувствует солнце.