don't stop believin'

Люмин за свою ещё не слишком долгую жизнь, казалось, повидала почти всё. В садике они с Итэром дрались за то, кто спрячется в мамином чемодане, каждые выходные и, когда трюк в кои-то веки срабатывал, путешествовали почти налегке. В младшей школе они часто спорили из-за того, кто будет виноват за разбитую вазу или сломанный глобус в папином кабинете, и ещё чаще несли наказания друг за друга. В средней школе её брат записался во все клубы, а она зарегистрировалась на все состязания и викторины. Любимый фокус всех близнецов с подменой тогда был в ходу как никогда. В старшей школе они уже начали жить самостоятельно. О университетских годах и говорить не стоит. Люмин побывала, должно быть, на каждой доступной подработке. Люмин побывала, вероятно, и в каждом уголке этого города. Она состояла в студсовете с первого курса. Она разбиралась с оказавшимся небезнадёжным романом своего безнадёжного брата целый год и едва ли не сдавала экзамены за двоих. Её послужной список можно было бы продолжить ещё страниц на десять, а в друзьях её числились, пожалуй, самые странные личности в мире. Люмин считала, что готова ко всему. Но не к своему бывшему, умоляющему помочь завоевать любовь всей своей жизни. — Ну пожалуйста, — скулит Тарталья, разлёгшись на столе. Другие посетители кафе то и дело бросают на них взгляды. Люмин прикрывается от них меню и пытается притвориться декорацией. Она не из тех людей, что стыдятся ошибок молодости. Но только небеса знают сколько раз она спрашивала себя чем только думала те два давно минувших месяца. — Нет. — Ты будешь моим третьим лучшим другом! — Не интересует, спасибо. Лучше попроси лучших друзей номер один и два. — Ни за что! Это же смертельный приговор. Ты же постоянно помогаешь кому-то, разве трудно помочь ещё и мне? — Вот именно, мне и так есть чем заняться. Так что нет. — Ну Люми-и-ин. — Всё ещё нет. — Разве тебе не жаль меня? — Чайльд театрально выдавливает из себя слёзы, — Все мои друзья в отношениях, а я такой одинокий. Ты подумай, я красив, силён, полон харизмы и хорошо флиртую! Но теперь меня обставил кактус в форме человека, оставив единственным холостяком в нашей компании. — У меня на личном фронте тоже пусто. Спасибо, что забыл, — Люмин закатывает глаза, наконец отбросив меню и безуспешные попытки не ассоциироваться с Чайльдом, — Ты меня действительно позвал, чтобы плакаться за жизнь, которой был полностью доволен ещё на прошлой неделе? Слёзы незадавшегося актёра просыхают удивительно быстро. Аякс морщит лоб, беспорядочно жестикулируя руками и разбрасываясь словами: — Ну, да. В смысле нет! Мне серьезно нужна помощь со всем, — он неопределённо машет рукой, почти сбивая перечницу со стола, — … этим. В смысле, что мне делать? — Откуда мне знать? Ты же хорошо флиртуешь, не я. Чайльд согласно кивает, чтобы секунду спустя сказать «в смысле нет». Осознав, что попался на неприкрытую уловку, он прищуривается. Люмин посмеивается, уже собираясь перевести тему. Но Чайльд решает контратаковать: — Так, всё. Я видел тебя с той «принцессой» на вечеринке. Да половина бара видела. Вы так увлеклись поцелуями, что забыли где находитесь? А, мисс «пусто-на-личном-фронте»? Удар ниже пояса. Ауч. Мисс «да-всё-ещё-пусто» получает критический урон. — Что было на вечеринке остаётся на вечеринке. — Оу. Чайльд понимает её выражение лица достаточно, чтобы замолчать до тех пор, пока официант наконец не принесёт заказ. Она слушала бессвязное нытье и расплывчатые «ну помоги мне», неизменно отказываясь, уже двадцать минут. Она научена опытом. Как бы просто не прозвучала просьба, с Чайльдом точно где-то встрянешь. Но одно куриное бедро спустя Люмин признаёт поражение: — И что ты от меня хочешь? — Помоги его найти! — голубые глаза напротив мгновенно озаряются. Чайльд оживляется, стоит только разговору вернуться в изначальное русло. Пока её брови поднимаются всё выше от роящихся в голове вопросов, он лепечет без остановки, продолжая активно жестикулировать руками: — Проследи чтобы операция прошла успешно, ни в коем случае не дай никому узнать, особенно Скарамучче, помогай иногда советом и в случае чего одолжи собаку. Знала же. Не-а. На такой квест она не подписывалась и подписываться не хочет. Особенно, когда наградой пока служит какой-то жалкий обед. И всё же, сама не заметив, она была обречена с самого начала. Окончательно подписавшись на сомнительную авантюру неведомого содержания, спрашивает: — Кого? — Паймон, конечно. У тебя же только одна собака, — Чайльд выглядит так, будто это она несёт несуразицу. Под зубами хрустит свежий тост. Родители всегда говорили им с Итэром быть разборчивее в друзьях. Люмин, в отличие от брата, умела говорить «нет» и была гораздо более здравомыслящим человеком. Но, к сожалению, она не слушала даже собственных советов. Прожевав, она уже вполне расслабленно уточняет: — Кого найти? — А, любовь всей моей жизни. Ладно. Может, она упустила некоторые подробности. — Допустим, я могу помочь с поисками разного рода. И никому не говорить. Но зачем тебе помощь в остальном? Ты же флиртуешь на право и на лево. Даже иногда неплохо. — Ты не понимаешь. Он такой, — Чайльд скулит, подбирая подходящий эпитет. Лицо его принимает мечтательное выражение, когда заветное слово вырывается с придыханием, — горячий. Я просто… Гадость. Может, стоило обойтись и без подробностей вовсе. Так ещё час Люмин опять слушает рассказы своего бывшего (увы!) парня и (увы?) нынешнего друга о его загадочном возлюбленном. Еда заканчивается ещё в самом начале. Как же она продешевила.

***

История началась одним дождливым днём. В тот день у Чайльда не было никаких причин являться в университет, ещё и в незнакомый ему корпус. Но так уж получилось, что он проходил мимо. И так уж получилось, что когда ливень окатил его с головой, он не побежал дальше, куда шёл. Позже он назвал это судьбой, но тогда он лишь решил спрятаться от дождя. Хотя он никогда не понимал почему университет остаётся открытым по субботам, но пустой и сухой коридор заставлял промокшую душу радоваться. Перед тем, как зайти и получить шваброй от уборщицы (она всегда выскакивала из неоткуда, будто пользовалась чёрной магией), Тарталья старательно выжал от воды всё, что мог. Даже волосы, сбившиеся от этого в большой комок, и делающегося его самого похожим на высокую, симпатичную, но потасканную швабру. Когда же он поднял голову и потянулся к ручке, коридор оказался уже не пустым. И Чайльду показалось, что его ударили по лицу. Отчасти потому, что он врезался в стеклянную дверь. Пока он не смотрел в коридоре просто взяли и появились (магия, определённо магия) двое. Молоденькая девушка в очень странном чёрном плаще с ещё более странным рюкзаком размером с неё саму за спиной. Ни лица её, ни цвета волос, ни момента, когда девушка куда-то убежала Тарталья не запомнил. Он был слишком занят тем, что пялился на мужчину. Мужчину, что выглядел так, будто был каким-нибудь спустившимся с небес божеством. Потому что таких красивых людей точно не бывает. С широкими плечами, безупречно обтекаемыми не слишком плотной тканью пальто. С длинными и наверняка очень мягкими тёмными волосами, осторожно собранными в низкий хвост. С изящными руками, на которых даже издалека проглядываются слегка выпирающие вены и кости. С точёными, будто у каменной статуи, чертами лица. С тонкими губами, изгибающимися аккуратной линией. С глазами, что переливаются жидким золотом, стоит их взглядам встретиться. Чайльд пытается сглотнуть внезапно накопившуюся во рту слюну, но забывает как. Кажется, будто над головой мистера божества сияет яркий свет. Такой сильный, что способен осветить всё помещение. По большей части потому, что он стоит под лампой. Мужчина шагает вперёд и чем ближе он подходит, тем красивее становится. Колдун. — Прошу прощения, возможно Вам нужна помощь? Ебать. Он успел выйти. Ебать. Он разговаривал. Ебать. Как он разговаривал. Чайльд мог бы слушать этот голос вечность. О, как он хотел слушать этот голос вечность. — Да. Мужчина спрашивает ещё что-то своим невероятным голосом, но он не разбирает ни слова. Чайльд только кивает головой, будто болванчик. В ушах шумит. Сложно сказать виной тому непрекращающийся ливень или приступ бисексуальной паники. Но вблизи он может рассмотреть несколько светлых ворсинок, наверняка оставленных пушистым питомцем, на пальто мистера совершенство. Если верить Антону, это признак большого сердца. Интересно, что ещё у него большое. — ох вау слова зонтик губы движутся? Ох вопрос нужно кивать спешу вау какие красивые губы. Я мог бы да что угодно только продолжай говорить. Слова-слова-слова-такие-восхитительные-слова. Что скажете? Мужчина улыбается так, будто только что нашёл решение к запутанной задачке, и у Чайльда есть только один ответ: — Да. Он приближается ещё на шаг. И всё вокруг кажется сценой, сошедшей из очередного фильма, которые так любят Тоня и Кэйа. Случайная встреча, оказавшаяся судьбой. Один взгляд и загораются искры. Герои тянутся друг к другу без единой причины, словно намагниченные. И кажется, что по сценарию сейчас мужчина упадёт в его объятия. Они будут страстно целоваться под дождём, как и подобает. А затем любовь всей его жизни внезапно подстрелят, он упадёт в кому и врачи будут пожимать плечами. Чайльд будет искать нападавшего годами ради мести, чтобы узнать, что стрелял его родной брат-близнец. И когда он потеряет всю надежду его мистер божество наконец очнётся и старость они проведут в доме на берегу океана. Он готов. А вот мужчина оказывается к подобному сценарию совсем не готов. Чайльд, увлёкшись нереалистичной фантазией, полностью пропускает момент, когда в руках у него оказывается чужой зонтик. Незнакомец просто исчезает, оставив его растерянно сжимать пластиковую ручку. Но сердце его действительно пропускает удар. Вот чёрт.

***

Сеть выслеживания Люмин срабатывает безукоризненно. Всего за два дня она присылает фотографию девушки, которую Чайльд тогда видел рядом со своим будущим парнем. Он узнаёт её по уникальному стилю в одежде. Берет на фотографии имеет ту же форму, что и огромный рюкзак. Гробоподобную. Так он оказывается перед магазином виниловых пластинок, пока его личный секретный агент следит за обстановкой из ближайшего кафе. Он даже сам покупает ей солнцезащитные очки для образа, чтобы всё было чётко, как прописано. Прописано у них примерно нихуя, но Чайльд всегда был отличным импровизатором. Звенит колокольчик на входной двери и Аякс попадает в неизведанный мир. Песня, текст которой ему неизвестен, раздаётся из раритетного граммофона. Удивительно, что звук чётко отдаётся по всему магазинчику. Он всегда думал, что проигрыватели для пластинок должны быть тихими. На стенах висят виниловые кружочки самых разных цветов — так они бывают не только чёрными — и плакаты групп разной давности. Чайльд догадывается, что у стены с более современными исполнителями на плакате, стоят полочки с пластинками поновей. Но на больше его наблюдательности не хватает, потому что за кассой находится цель его визита. Мужчина, чье имя он возможно уже выведал, поднимает глаза и всё то же жидкое золото почти слепит. Знакомый голос произносит дежурное «добро пожаловать», но в этот раз Чайльд подготовлен и не зависает. Он действительно хорош, когда дело доходит до флирта. Потому он уверенной походкой преодолевает дистанцию до кассы и цепляет на лицо свою самую обворожительную улыбку. Простое «хэй» звучит тягуче и сладко, как мёд. Ради большего эффекта он даже принимает крутую позу, небрежно облокотившись о стойку. Вернее, это он пытается сделать. Стойка оказывается несколько обманчивой, сливаясь с несколькими проигрывателями, и он промахивается. Локоть неловко чертит в воздухе дугу, а тело слегка кренится следом, но Чайльд не теряется. Он делает вид, будто очень заинтересован в этом самом проигрывателе-хамелеоне. И на самом деле просто наклонялся, чтобы рассмотреть его поближе. Даже легонько стучит пальцами по вроде как нерабочей поверхности для виду. Из-за нервов тоже, но подобные детали стоит умолчать. — Очень качественная работа, — говорит он, кивая собственным словам с серьезным видом, будто имеет хоть какое-то представление о подобных штуках. — К сожалению, эта модель не продаётся. Она не рабочая, сейчас выполняет только декоративную функцию. Но, возможно, Вас интересует что-то ещё? Кто-то ещё. Мистер совершенство не изменяет себе. Его тон любезен, но естественен. Улыбка вежливая, но не дежурная. Он кажется неимоверно спокойным, и при том весьма сосредоточенным. Весь такой… заставляющий нервничать. — Точно. Да. Так… Часто тут бываешь? — Я тут работаю. Телефон в кармане настойчиво вибрирует от сообщений. Даже не глядя, он может сказать имя отправителя и примерное содержание. Вероятно, по меньшей мере половину из них можно было бы обобщить в «???» и «ебанный стыд». Что весьма справедливо. Аякс и сам не понимает, что с ним такое. Но язык его остаётся быстрее мозга: — Какое совпадение. Фредди Меркьюри на фоне звучит несколько гнетуще. Маленькая часть Чайльда радуется, что он знает новую играющую песню, а большая очень не хочет облажаться под «don’t stop me now». Но к известным нотам прибавляется тихий смешок. — Действительно. Вы нормально добрались в тот раз? Госпожа Ху Тао всё же попала под дождь, так что, полагаю, вам не довелось встретиться. Чайльд чувствует острую нужду сказать какой-нибудь заезженный подкат про ангела. Он не имеет ни малейшего представления кто такая Ху Тао. Но он прослушал примерно весь их разговор, включая вполне вероятное обещание вернуть этой девушке одолженный зонтик позже. Он мог бы с тем же успехом продать свою душу где-то между делом, участливо кивая, и не заметить. Потому он бессовестно сочиняет: — Да, всё отлично, спасибо. Нам с Ху Тао правда не повезло пока пересечься, бывает же. Но, раз уж так получилось, я мог бы вернуть зонтик тебе лично? Что скажешь, мистер… — Чжун Ли, — подсказывает мужчина. Чайльд уже знал его имя, но всегда приятно иметь полноценное знакомство, — Не будет ли затруднительно возвращаться в магазин только из-за этого? — О, нисколько. Я большой фанат. Обожаю пластинки. Лицо Чжун Ли приобретает заинтересованное выражение. Под оценивающим взглядом золотых глаз его лицо, кажется, способно расплавиться. Раскусить его ложь проще некуда, но мужчина не предпринимает попыток. — В таком случае, буду благодарен. Вы… — Я Чайльд. Невпопад. Но плевать. — И можно на «ты». Пожалуйста? Очень профессиональный и очень красивый продавец-консультант негромко хмыкает. Он безуспешно прячет чуть дрогнувшую улыбку в кулаке. Кажется, Чжун Ли счёл его смешным. В хорошем смысле или не очень. Чайльд верит, что это успешный старт. — Хорошо. В таком случае, нужна ли тебе моя помощь? О да. Жизненно необходима. С чем угодно и какая угодно, если честно. Чжун Ли практически проводит ему экскурсию по магазину. Показывает имеющийся ассортимент, рассказывая о каждой предложенной пластинке. Пока Чайльд пытается между делом с ним флиртовать. Пытается — ключевое слово. Крутые позы на ходу получаются скорее нелепыми, а годами отточенные фразы выходят изо рта исковерканными и несколько потерянными. И будто этого мало, один раз он, как последний дурак, роняет симпатично упакованную пластинку. Потому что их руки касаются. Отмена. Срочная смена тактики. — Вау, ты так хорошо в этом разбираешься, — говорит он с придыханием и даже прижимает ладонь к груди для лучшего изображения оказанного впечатления. Будто в жизни не слышал ничего интереснее и умнее. — Спасибо, это моя работа. Блять. Отмена. Отмена. Чайльд теряет счёт времени. Он узнает, что самые разные истории могут быть увлекательными, когда их рассказывает Чжун Ли. Пусть часть их содержания непременно пролетает мимо ушей, а язык так и чешется болтать самому, он слушает с неподдельным интересом. Потому что ему действительно очень нравится слушать Чжун Ли. И он скупает каждую «личную рекомендацию». Потому что эти песни нравятся Чжун Ли. И ему очень хочется узнать, что же ещё входит в эту категорию «нравится». Он верит, что может в неё вписаться.

***

Он приходит в магазин каждый день. Сперва используя в качестве предлога зонтик, который совершенно случайно каждый раз забывает взять. А после и вовсе становится постоянным клиентом. Люмин спрашивает зачем ему столько пластинок, если он даже не может их послушать. И Чайльд просто покупает проигрыватель, сочинив историю о внезапной поломке для Чжун Ли. Он пробует всё, что может. Спустя неделю Люмин смотрит на него с жалостью, советуя оставить уже это дело. Но Тарталья, вопреки её ожиданиям, серьезен как никогда. За эту неделю он узнает слишком много, чтобы отступить. Чжун Ли пользуется одеколоном со спокойным, но сильным древесным ароматом. Когда он сосредоточен между бровями у него появляется маленькая морщинка. Его руки не только красивые, но и умелые. Когда в магазине что-то не работает, он всегда приводит это в порядок. Только один проигрыватель он не трогает, потому что это ценная память о бывшем хозяине. Чжун Ли любит вещи с воспоминаниями. Ему нравится антиквариат, но он ценит и современное искусство. У него действительно есть пёс по имени Аждаха, с которым он очень много гуляет. Чжун Ли говорит, что его нужно посадить на диету, но по глазам видно, что лишь посмеивается. Весь такой солидный он удивительно часто смеётся над глупыми шутками. Мистер божество оказывается очень приземлённым, а мистер совершенство не идеальным. Но это почему-то делает его даже привлекательнее. Чжун Ли может быть тем ещё занудой. Может он быть и беспечным, и даже чудаковатым. Ему легко расставаться с деньгами и вещами, к которым он не слишком привязан. Как отдать всю зарплату в поддержку молодой писательнице, разрыдавшейся на скамейке в парке. Или одолжить свой зонт незнакомцу только потому, что он не выглядел в порядке. А ещё к нему так сложно подкатывать. — Ты умеешь оказывать первую помощь? — Аякс профессионально хватается за сердце, предварительно погуглив советы («чайльд, нет», — говорит Люмин. «чайльд, да», — говорит мир), когда его стандартные методы оказываются безуспешны, — У меня, кажется, дыхание прихватило. Чжун Ли смотрит на него полными беспокойства глазами и за считанные мгновения сильные руки осторожно обхватывают его плечи. Затем заботливо усаживают на стул за кассой и жмут на спину, заставляя чуть наклониться вперёд. Прежде, чем происходящее успевает до конца обработаться в голове, Чжун Ли приседает на корточки и обхватывает его лицо ладонями. Мозг начинает сбоить ещё до того, как мужчина перед ним открывает рот: — Слушай меня, — голос его тверд, будто кремень, а слова чёткие и выверенные. Во взгляде не остаётся и намёка на растерянность. Он точно знает, что делает. И, вау, это горячо, — Всё хорошо. Сейчас я буду считать. На «раз» ты делаешь вдох, на «два» — выдох. Хорошо? Раз… Это определённо не то, чего он пытался добиться. Но он послушно выполняет дыхательные упражнения, совсем не жалуясь на результат. Чжун Ли открывает окно настежь и мягко спрашивает не кружится ли у него голова. Чайльд осознает насколько прогнивший и низко павший он человек, когда мысль об инсценировке обморока ради получения штучного дыхания не покидает его головы. Чем больше он узнает о Чжун Ли, тем сильней становится влюблённость, что давно должна была уже пройти. И чем больше он узнает о Чжун Ли, тем сильней убеждается в том, насколько их жизни разные. Он — не об утонченности и покое, присущей всему связанному с Чжун Ли. Он — это ночные поездки в неизвестном направлении, и пьяные приключения, которых не можешь до конца вспомнить поутру. Он пробирается в заброшенные парки развлечений по ночам и просыпается у приятелей, с которыми познакомился несколько часов назад, по утрам. Он прыгает с парашютом на спор, дерется веселья ради и разворовывает целый склад лимонов без определённой заранее причины. Потому что он ебанутый. Он не разделяет простых хобби Чжун Ли, не может жить спокойно и не понимает прелести всех этих виниловых пластинок. Но он слушает хотя бы раз каждую, что купил. Люмин в ответ на его жалобы говорит, что они едва ли совместимы. Чайльд только отвечает, что она не понимает. Он знает, что в реальной жизни притянутые противоположности обычно не остаются вместе. Но предпочитает верить, что его случай — романтический фильм. Кто знает, может ему нужен кто-то рассудительный и последовательный, его островок стабильности в море хаоса. И кто знает, может Чжун Ли и ищет того, кто разбавит его скуку? Никогда не знаешь. Тарталья не отказывается от подобной возможности. Потому что он, кажется, встрял серьезно. Он не замечает, как проходит целый месяц почти (у личной жизни тоже должны быть выходные) ежедневных походов в магазин. К нужно-ненужному хламу в его квартире прибавляется уже целая коллекция виниловых пластинок. В списке его контактов появляется очень драгоценный номер (он почти расплакался от счастья), каждое сообщение от которого он запоминает наизусть. Теперь они много общаются. И Тарталья клятвенно заверяет Люмин, что уже завтра они могут венчаться. В своих речах Чайльд немного преувеличивает. Он всё ещё превращается в сопливого и очень влюблённого подростка рядом с Чжун Ли. Каждый раз, когда Аякс пытается пригласить его на свидание, соединение с мозгом прерывается, а рот выдает беспросветную ерунду. Но Чжун Ли находит эту ерунду забавной. Чайльд спрашивает верит ли он в любовь с первого взгляда, Чжун Ли смеётся и говорит, что слишком стар для этого. Он даже не успевает договорить «или мне стоит пройти ещё раз». Они — звучащий в разнобой оркестр. Но Чайльд знает, что побеждают в битве не только сильнейшие, но и упрямейшие. В тот вечер он покупает «take a chance on me» Аббы во всех имеющихся в магазине вариациях. — А я верю, — говорит он. Чайльд смотрит в мучающие его уже месяц золотые глаза непозволительно долго. Чжун Ли молчит. И, кажется, у Аякса вот-вот начнутся настоящие проблемы с дыханием. Чжун Ли открывает рот. И он торопливо разворачивается, махнув рукой на прощание. Пусть он ни разу так и не задал важных вопросов, его намёки никогда не были скрытными, а действия оставались весьма прямолинейными. Но на этот раз почему-то кажется, будто он подобрался опасно близко к черте признания. Если он не уйдёт сейчас, то уже не сможет остановиться. Не хочется признавать, но переборщить и разрушить всё, что есть, до чёртиков страшно. Он не из тех, кто сбегает. Не из тех, кто боится сражений и поражений. И не из тех, кто слишком серьезно относится к вещам. Особенно к любви. Или, по крайней мере, таким он был. Чайльд бездумно тычет в календарик на телефоне, возвращается назад и нажимает вновь. Суббота. Завтра магазин не работает, у него будет время что-нибудь придумать. На пятом механическом посещении календаря сверху экрана всплывает уведомление о пришедшем сообщении. Чайльд открывает его быстрее, чем успевает действие осмыслить. Его сердце ускоряет бег, будто он — марафонец у черты финиша. Расширившиеся от удивления глаза приобретают влажный блеск. А губы растягиваются в широкой улыбке сами по себе. Чжун Ли приглашает его прогуляться утром в парк. В три ночи он будит свою добросердечную и чуткую подругу настойчивыми звонками и кричит о том, что ему срочно нужна собака. Люмин очень чутко его материт.

***

Чайльд сжимает в руках маленький белый комок, почти утыкаясь в него носом. Глаза в глаза убеждает: — Ты — хорошая собака. Ты — красивая собака. Ты — умная собака. Ты будешь умницей и поможешь дяде Чайльду. Паймон лижет его нос и заливисто тявкает. Умей она разговаривать по человечески, наверняка нельзя было бы вставить и слово. В чёрных глазах не отражается ни капли интеллекта. Паймон была глупой собакой. Но как-то бывает с собаками, чем они глупее, тем милее. Шумная, неусидчивая и норовит съесть всё, что криво лежит. Зато смешная. Чайльд повторяет одни и те же слова всю дорогу до парка, надеясь, что Паймон поймёт. Это его первое свидание с Чжун Ли. Свидание (никто не употреблял этого слова, но если он верит, значит так оно и есть)! С Чжун Ли (и собаками)! Ему нельзя пренебрегать ничем чтобы это свидание закончилось так, как он хочет. А то, как он хочет, может составить длинный и не слишком подобающий для щенячьих ушей список. Ему нужна самая очаровательная собака в мире, чтобы самый потрясающий мужчина в мире был очарован им и потрясен осознанием собственных чувств. Пока Тарталья придумывает сценарии идеального свидания, когда их с Чжун Ли собаки подружатся и будут вести себя невозможно мило, Паймон живо тащит его за поводок. Он замечает, что зашёл гораздо дальше, чем планировал, только когда знакомый низкий голос за спиной зовёт его по имени. Возможно, он немного нервничает. Возможно, он почти спотыкается, оборачиваясь слишком резко. — Доброе утро, — улыбается Чжун Ли, — Надеюсь, я не выбрал слишком ранний час? — Всё в порядке! Для меня не существует слишком раннего часа. И слишком позднего тоже. Я всегда вовремя, — он горделиво усмехается. На этот раз в пере-заискивании недо-хвастовстве нет ни капли лжи. Его режим дня настолько сломан, что измерять время нормальными понятиями нельзя. К тому же сегодня Чайльд не спал вовсе. Пусть по большей части он лишь додумывает, но это же их первое свидание. Он был слишком взволнован каждую секунду до встречи. И Чжун Ли, как на зло, не делает легче после. Не изменяет себе, даже на обыденную утреннюю прогулку надев свободные брюки и чёрную водолазку под пальто. Ужасную, отвратительную водолазку, наводящую людей на похотливые мысли. Плохая водолазка! Он определённо не хочет забраться под неё руками. И плохие руки тоже! Кто позволил им сжимать пустой поводок. Кошмар! Он определённо не может представить эти руки, прижимающие его к стене. Или использующие этот поводок не по назначению. У него нет вообще никаких мыслей. Определённо нет. — В таком случае, будет ли составить мне компанию за ранним обедом также вовремя по твоим меркам? Ох, теперь мыслей и впрямь нет. Никаких. Это действительно свидание. — Конечно! В смысле, для меня же всё вовремя, как иначе. Да и мне всегда было интересно увидеть, как проходят твои выходные. И познакомиться с Аждахой! Кстати… Куда это он запропастился? У меня есть друг для него. Это Паймон. Я говорил, что обожаю собак? Настолько, что даже выгуливаю собак своих друзей время от времени? Слова выливаются изо рта, будто взболтанное шампанское, и в животе, кажется, пузырится радость. Паймон, которую он тянет поближе за поводок, громко тявкает и пытается укусить Чжун Ли за ботинок, посчитав его съедобным. Чжун Ли не высказывает ничего против её попыток или ускоренного темпа разговора. Только легко посмеивается, качая головой: — Очаровательно. Есть! Аффирмации сработали, Паймон таки уловила сигнал и сумела странным образом показаться Чжун Ли милой. Теперь ей осталось только наладить дружбу с Аждахой и, пока питомцы будут заняты друг другом, у хозяев будет до чертиков романтичное свидание. Чётко по плану. И Чайльд спрашивает стоит ли поискать блудного пса, не хватающего для полной картины, как раздаётся приближающийся шорох травы. Чжун Ли раскрывает ладонь, даже не глядя, и вскоре в руке у него оказывается немного кривая палка. — Хороший мальчик, — говорит он. И в любое другое время рот Тартальи бы наполнила слюна от того, как горячо всё-таки он звучит. Но конкретно в этой ситуации его внимание было сосредоточено несколько на другом. Упитанный испанский мастиф без труда тычется мокрым носом в руку Чжун Ли. И лишь получив награду в размере почёсываний за ухом, переводит взгляд на комок шерсти так и оставшийся у ног его хозяина. Чжун Ли пересказывает псу сказанное Аяксом ранее очень точно: «Это Паймон, новый друг. А это Чайльд, он обожает собак. Настолько, что выгуливает чужих и всегда хотел с тобой познакомиться». Сложно сказать насколько процентов его тон шутлив, а насколько серьезен. Но по следующей фразе, адресованной уже ему, можно догадаться: «Ну а этот малыш — мой Аждаха». Малыш, оказавшийся несколько больше ожидаемого, реагирует на знакомство очень положительно. Аждаха тут же с любопытством нависает над Паймон. Та издает странный визжащий звук и срывается с места, будто белая комета. Стоит упомянуть, что Паймон была померанским шпицем. Очень пугливым померанским шпицем. «Блядство», — думает Чайльд. Меленькие когтистые лапки суетливо мечутся. Паймон проявляет поразительные навыки, стремительно взбираясь выше по его ногам. Настолько успешно, что очень скоро Чайльд пошатывается в попытке схватить уже норовящий забраться под свитер комочек. Настоящий покоритель (человеческих) деревьев. Паймон таки отвоёвывает свитер, оставив парочку добротных царапин, и прячет под ним морду. Чему и как Люмин учит свою собаку? Выглядит это донельзя забавно и ощущается несколько щекотно. Но Тарталья не может посмеяться над глупой собакой, обхватившей его своими лапками. — О нет, — более культурно озвучивает его мысль Чжун Ли. Потому что Аждаха воспринимает панические попытки Паймон сбежать и спрятаться как игру. Он прыгает, пытаясь достать до похожего на бублик пушистого хвоста. С преимуществом в виде роста задача не оказывается для него слишком сложной. И Паймон визжит, суетясь ещё больше. Свитер и кожа Тартальи покрываются следами от её когтей, когда одна собака пробует залезть ему на шею. В попытках её поймать он теряет баланс и напирающий вес другой собаки, дотягивающейся лапами до груди, толкает его вниз. Так Аякс оказывается на земле, среди лающего хаоса, в шерсти и слюнях. Он маялся с выбором одежды часа два. И общими стараниями двоих животных все его усилия были безнадёжно испорчены. Это обидно. — Вы, засранцы, — угрожающе рычит он, не видя толком ничего за задницей Паймон. Тянет руки вверх и хватается за широкий загривок Аждахи. Чтобы хорошенько его потрепать. Самое обидное в том, что он совсем не злится. Такой же ласковый, как и тяжелый, пёс вылизывает его подбородок. Паймон же обосновалась на голове, пряча нос в волосах и наступая передними лапами на лоб. Она не движется, но вибрирует, будто массажное кресло. — Кто вас воспитывал, а? А? А? — Чайльд продолжает наигранно ворчать, теперь дотянувшись одной рукой и до Паймон. С каждым новым «а» он щипает её за пушистую задницу, но Паймон из чистой вредности не меняет дислокацию. Только фыркает и тявкает. Переводить с собачьего он не умеет, но подозревает, что там точно затесалось нечто вроде недовольного «так тебе и надо». Чжун Ли поднимает её на руки и вместо одного лишь белого он видит переливающееся на солнце золото. — Полагаю, что я. Позволишь взять ответственность? Его красивые глаза совсем немного прищурены, выглядя особенно мягко и до странного тепло. Как всегда, когда он улыбается. Чайльд подозревает, что по ночам они светятся, как какие-нибудь сталактиты. — Даже не знаю. А что ты можешь предложить в качестве компенсации? — Как насчёт… купить новый свитер? Он дразнится. Чайльд отрицательно качает головой, не отрывая взгляда от склонившегося над ним лица. Аждаха облизывает его щеку. — Тогда я мог бы угостить тебя ужином? Чайльд моргает. Он флиртует? В ответ? Сейчас, когда Аякс похож на пожёванную тряпку? — А что случилось с ранним обедом? — спрашивает он. Дышать тяжело. Из-за большой собаки, стоящей на его груди, или застрявшего в горле сердца — неизвестно. — О, я не отказываюсь от предыдущего приглашения. Но ты, кажется, хотел увидеть, как проходят мои выходные? Если не возражаешь, я был бы рад провести конкретно этот в приятной компании. Он флиртует. В ответ. Сейчас, когда Аякс чувствует себя на вершине мира. Это действительно действительно свидание. Они гуляют по парку, болтают о мелочах и играют с собаками до тех пор, пока Чайльд окончательно не превращается в человека, которого побрезгуют впустить в любое заведение. Затем идут домой к Чжун Ли и все моральные силы Тартальи уходят на то, чтобы держать язык за зубами и мысли за замками. Домик не слишком соответствует возможному заработку продавца-консультанта в магазине виниловых пластинок, но очень подходит Чжун Ли. Пока Аждаху с Паймон оставляют на дворе, Аякс только умывается, не рискуя идти мыться. Принимать душ в доме Чжун Ли с гелем для душа, которым пользуется Чжун Ли, это опасно. Особенно для первого свидания. Чжун Ли одалживает (хотя, зная его, скорее отдаёт) ему чистую одежду. К сожалению, на ней не отпечатывается запах одеколона владельца. Только стирального порошка. Но Чайльд не расстраивается. Это тоже могло быть опасно. Для его сердца, по большей части. Они обедают совсем не рано и наконец возвращают Паймон хозяйке. Люмин не произносит ни слова, пока Чайльд победно ей усмехается. Он едва сдерживается, чтобы не кричать о своём невероятном успехе в голос. — Куда бы ты хотел поехать? — спрашивает его невероятный мужчина, возвращая к невероятному свиданию. Оказывается, на выходных Чжун Ли любит не только ходить по выставкам да музеям или сидеть дома. Он частенько отправляется в маленькие путешествия. Обычно он планирует поездки заранее, но в этот раз Чайльд просто указывает на случайную дорогу. И они едут. Мимо низких домиков и высоких многоэтажек, мимо садов и детских площадок, мимо магазинов и мимо людей. В город, названия которого ещё не знают. А может и не в город вовсе. Играет знакомая старая песня, всё обещающая пройти пятьсот миль ради того, чтобы быть с кем-то рядом. И Чайльд находит её особенно романтичной. Они останавливаются в маленьких деревнях, где Аякс крадёт чьи-то яблоки, и на кривых холмах, где Чжун Ли делает фотографии. Яблоки оказываются зелёными, а фотографии смазанными. Но они остаются счастливыми. Чайльд много смеётся и много узнаёт. Узнаёт, что Чжун Ли раньше крутился в финансовых кругах. Что его предыдущая работа была связана с инвестициями, а потом он устал. Что бросил всё это ради нынешней работы. Что имущество осталось, но он совсем разучился управляться с деньгами. Что порой хозяйка магазина может быть немного слишком, но у них очень тёплые отношения. Что когда-то Чжун Ли был проблемным ребёнком. Что у него есть татуировки. Что он учился в их университете. Что у него очень хорошая память. И что Чайльд хочет знать о нём ещё больше. Пока не будет знать всё. Вечер заканчивается в маленьком уютном ресторанчике, о котором он никогда не слышал. Как, вероятно, и большая часть города. Потому что они вдвоём становятся единственными посетителями. Но Чжун Ли говорит, что еда тут восхитительна, и Чайльд всецело ему верит. Они даже делают заказ, отсканировав QR-код, без нужды в других людях. И кажется, будто в целом мире они сейчас одни. Чайльд знает, это тот самый момент. Он рассказывает какую-то глупую историю из университета. Чжун Ли улыбается так нежно и красиво, что весь свет меркнет рядом с ним. Ладони неистово потеют. Официантка несёт заказанное ими вино. И он знает: вот-вот, уже сейчас. Сейчас, когда свидание подходит к своему логичному завершению. Момент, когда его будущий парень станет просто его парнем. Возможно, будущим мужем. Так далеко он ещё не задумывался. Признание, поцелуй и всё, что останется после. Должен ли он проявить инициативу? — О, господин Чжун Ли, рада вас видеть! Вы сегодня с другом? Или, может? — девушка в ярком оранжевом фартуке улыбается дружелюбно и искренне, расставляя столовые приборы. Чайльду не терпится озвучить пропущенное слово. Он не просто друг, больше нет. Для Чжун Ли он: — Это наш постоянный клиент, — спокойно говорит он, очевидно, знакомой официантке. Всё так же ослепительно улыбается, не слыша, как что-то разбивается. Вероятно, потому что это что-то попросту не существовало в реальности. Чайльд чувствует себя обманутым.

***

I’m drunk in the back of the car And I cried like a baby coming home from the bar

За пустыми бутылками не видно радио, но Тарталья глупо вертит рукой в воздухе в попытке сделать громче. Не то чтобы отсутствие стеклянных преград перед лицом как-то помогло бы, он не имеет ни малейшего представления где находится радио. Или где находится он сам. Это одна из тех ночей, когда он не знает ничего.

Said «I’m fine», but it wasn’t true

— Точно! — говорит сам не зная кому. Должно быть, радио. Это единственная из тех ночей, когда ему хочется рыдать от одного факта существования музыки. Но радио, радио — его лучшая подружка. Она понимает. Эта ночь не слишком отличается от других. Обычное приключение Чайльда, Аякса и Тартальи. Они с Кэйей пошли играть в водонг. Он же известный на спортивном факультете усовершенствованный пинг-понг. Правила просты, совсем как стандартный пинг-понг. Только за каждый отбитый мяч пьется стопка водки, а за каждый пропущенный — водку, смешанную со случайной добавкой, нужно высасывать из специальных надувных шариков. В общем, где-то в промежутке между шестым и десятым раундом одному из ребят позвонила девушка. Выяснилось, что он опаздывал на поезд. Как настоящие братаны, на поезд побежали все. Пропускать без билетов их, правда, не хотели. Но не беда! У собрания водонгистов были они с Кэйей. Как именно они пробрались на этот поезд Тарталья не уверен, но знает, что профессионально. И так получилось, что ехали они в одном купе с прекрасными дамами, чья работа — выпрыгивать из тортов. И танцевать стриптиз, но это уже мелочи. И так получилось, что с собой у них был отличный виски. А там уж получилось, что они потеряли товарища, ради которого садились на поезд. Так они перестроили маршрут и присоединились к компании прекрасных дам. Дамы ехали на работу, поэтому их как следует нарядили. Кэйя не мог упустить возможности и наделал фотографий для своего парня. Чайльд вспомнил, что у него парня нет, и час спустя вытирал слёзы чьим-то пеньюаром. Стриптизерши были настолько милыми и тронутыми его судьбой, что достали им пропуски на вечеринку. Которая, как оказалось, была чьим-то девичником перед свадьбой. Они, как порядочные люди, поздравили счастливчика от всего сердца. Парень оказался таким житейским, что спустя всего несколько бокалов, они стали настоящими друзьями. Так начался мальчишник. Что было дальше Чайльд не помнит. Но знает, что разослал своё «вытащи меня» сообщение всем друзьям, ещё когда лежал возле унитаза. Что на нём всё ещё розовый меховой шарф. И что сейчас он очень хочет сделать радио громче. Потому что только его подруга-радио понимает, что нахуй этих мужиков. И эту любовь. И это всё.

And I screamed for whatever it’s worth

— Чайльд!

«I love you», ain’t that the worst thing you ever heard?

Голос, который он хотел услышать больше всего, смешивается с голосом из радио. И всего на один короткий миг кажется, будто это он произносит заветные слова. Чайльд смотрит на лицо, которого тут быть не должно, и думает, что это пиздец. Как же он жалок. Чжун Ли, случайно или нет вошедший в число друзей, что могут найти его и приехать в одну из тех ночей (или уже утром, они всегда сливаются в одно), когда он не знает где и как, почему-то правда приезжает. Задает проклятые вопросы о самочувствии, на которые в такой ситуации не разменивается уже никто из его настоящих друзей. Поднимает из-за стола, подставляя своё плечо в качестве опоры. Чайльд толкает его в то самое плечо и возвращается за тот самый стол. — Неа, — говорит он упрямо. А чтобы подчеркнуть, что не собирается никуда идти, даже откидывается спиной на диван. Чайльд смутно припоминает, как сидел на нём в обнимку с кем-то во время какого-то турнира. Он надеется, что победил. Он игнорирует вопросы Чжун Ли. Пусть его беспокойство и приятно, он не настолько жалок. Более того, вообще-то Чайльд всё ещё пьян. Он может упрямиться, капризничать и быть нелогичным. Он может обвинительно ткнуть в Чжун Ли пальцем: — Ты не веришь в любовь с первого взгляда. В глазах его вспыхивают и угасают, словно звёзды, вопросы. — Не верю, — признает Чжун Ли. Мог бы и соврать. Тогда, может, Чайльд позволил бы довести себя до машины. Но этот мужчина всегда верен себе. И Тарталья может только горько смеяться. Позволить тишине прерываться только звуками очередной песни о любви. Возможно, ему придётся пересмотреть свои взгляды на музыку. Потому что теперь каждая песня напоминает ему о любви, которую он не сумел получить. — Так почему ты тут? — вырывается изо рта непроизвольно. Он не должен был спрашивать. Он пьян и ничего не понимает. — Разве не ты просил приехать? Да, но! Но кто сорвется посреди ночи или в богомерзки ранний час ради постоянного клиента? Насколько тяжело будет найти его в другом городе, не имея толком зацепок? Как утомительно провести неизвестно сколько времени за рулём ради возни с пьяницей, который мог бы протрезветь позже и добираться самостоятельно? Да и разве не очевидно по содержанию, что сообщение просто скопировано и вставлено уже неведомо в который раз? Такого не делают для всех друзей. Такого не делают ради просто знакомых. И такого уж точно не делают для всего лишь постоянных клиентов. Ответ напрашивается сам. Он хочет в него верить. И в то же время совсем не хочет. Он не знает, больше нет. Он ждёт хоть какого-то знака. И, должно быть, на его лице отражается что-то опасно трезвое или честное. Потому что Чжун Ли тихо выдыхает и приседает у его колен. Практически так же, как когда пытался помочь ему с дыхательными упражнениями. Только в этот раз тёплые ладони не обхватывают его лицо. Пальцы Чжун Ли сжимают ткань его собственных мятых брюк: — Я не верю в любовь с первого взгляда, — повторяет он, будто желает окончательно донести мысль и забить уже крышку этого гроба. Чайльд морщится выжидающе, готовый к следующему удару. Смотреть ему в глаза, такие чистые и такие завораживающие, похоже на пытку. — Как не верю и в то, что знакомства, начинающиеся с одних «подкатов», в итоге куда-то приведут. Совсем не обязательно вколачивать каждый гвоздь. Чайльд отводит взгляд, прерывая зрительный контакт. Ему стоило напиться посильней. Настолько, чтобы не различать ничего перед глазами. Настолько, чтобы не осознавать слов. Настолько, чтобы не чувствовать, как болезненно крошится уже разбитое. — Но есть несколько вещей, в которые я верю, — Чжун Ли осторожно касается его руки, возвращая внимание. Заставляет вновь взглянуть в глаза. И глупое сердце, всё никак не способное принять смерть своих надежд, замирает. Аяксу вновь кажется, будто его плавит в раскалённом золоте. Такой яркий и такой таинственный, горячий океан плещущихся за тонкой радужкой эмоций. Если бы ему было позволено, он мог бы разгадывать таящееся в этих глазах годами. И по-прежнему не смог бы назвать всё с непоколебимой уверенностью. Однако сейчас, кажется, глаза Чжун Ли полны очень сложной эмоцией. Тревога и облечение смешаны в странной пропорции, а радость и горечь плотно завёрнуты во что-то очень мягкое и тёплое. Такое же, как он видел тогда в ресторане. Когда был твердо уверен, что это тот самый момент. Чайльд сглатывает. Это так наивно, попадаться на одно и то же дважды. Но он не может ничего поделать. Кажется, сердце подскакивает к горлу с каждым последующим словом: — Я верю, что любовь непредсказуема. Я верю в то, что отношения должны начинаться только тогда, когда ты знаешь партнёра достаточно. И я верю, что узнать кого-то достаточно можно и за короткий срок. Чайльд чувствует себя очень трезвым. Но, кажется, его немного мутит. Чжун Ли издает хриплый и немного нервный смешок. А затем аккуратно перемещает свою ладонь с руки на щеку. Прикосновение такое легкое и мягкое, что ощущается совершенно невесомым. — Я никогда не верил в ту любовь, о которой пишут книги и снимают фильмы. И, признаться, не слишком верю и сейчас. Но я верю в то, что ты мне нравишься. Это такое странное признание. Чайльд не знает считать его слишком драматичным или слишком приземлённым. Но ему нравится. Проглатывая рвущиеся наружу чувства, он крайне ответственно уточняет: — И ты хочешь со мной встречаться? Официально, окончательно, наверняка. — Да? — Отлично. Чайльд резко притягивает своего теперь уже точно парня за ворот и наконец-то целует. На его губах остался слабый привкус неизвестного спиртного, оставленные кем-то на диване туфли неудобно впираются в бок и, кажется, он случайно прокусил губу Чжун Ли до крови. По всем меркам поцелуй далёк от идеала. Но когда Чжун Ли отвечает, когда их языки соприкасаются, когда сильные руки слегка оттягивают его волосы, Чайльд понимает одну простую вещь. У него никогда не было поцелуя лучше. На радио, словно знак от судьбы, играет хорошо знакомая ему старая песня. Должно быть, включили её по чистейшей ошибке. Невероятное совпадение. Когда он только пришёл в магазин, Чжун Ли сперва порекомендовал пластинки от своих любимых исполнителей. Позже только их он слушал раз за разом, пока не запомнил все слова. Тогда он верил в успех своей влюблённости слепо. Затем верил вопреки. Под конец желал веру эту отбросить, но так и не сумел. И теперь фантазия, в которую он действительно не прекращал верить, наконец обратилась реальностью. Чайльд улыбается в поцелуй, обнимая Чжун Ли за плечи. Наверное, теперь это его любимая песня.

***

Люмин думала, что теперь уж наверняка готова ко всему. Она не сомневалась в этом, когда звуки оповещений разбудили её в 4:20 утра после напряженного учебного дня и перед не менее загруженным новым днём. Не сомневалась, когда проиграла в лотерее (генераторе случайных чисел, если быть точной) «кто будет искать долбоёба». Или когда слушала проклятия разбуженных студентов, собирая информацию. Даже когда ехала к чёрту на куличики первым поездом. Но вера её разрушается ровно за три секунды. Она заходит в нужный дом, замирает, стремительно разворачивается. Хватает первую попавшуюся ещё не пустую бутылку и прикладывается к горлу на ходу, мечтая забыться. К своему бывшему, отсасывающему предмету своей уже явно не безнадёжной любви посреди чьей-то кухни, она совсем не была готова. Эта проклятая жизнь ни к чему её не готовила.