в два конца, в две планеты

      Их пути пересекаются ещё раз, на истории, и они садятся вместе, как давние знакомые, только потому что Эймонд достаточно не любит рассевшихся на первых рядах мальчиков Стронгов, а Маргери недостаточно выспалась, чтобы во что-то вникать.       Собирать в аудитории два факультета — пытка; как всегда, начинаются невероятные скандалы, оставляющие напоследок после себя массу слухов, которые разлетаются со скоростью света. Она знает, что о ней будут так же сплетничать, но ей, в отличие от некоторых, без разницы, кто что говорит. Это судьба — с детства быть объектом или всеобщего обожания, или всеобщей зависти, перетекающей в ненависть.       — Правление Эйгона Второго выпало на переломный период, — отчеканивает Эймонд слева от неё; у Маргери почти закрываются глаза на паре в восемь утра, а он выглядит вполне бодрым. Достаточно бодрым, чтобы у него потом переписать конспекты, дополняет она себе, — возможно, ему просто не дали проявить себя, как правителя, — дополняет с не меньшей уверенностью; «возможно» — всего лишь исторический подтекст.       Этого хватает, чтобы обе группы замолчали — на пару секунд — а потом вновь погрузились в хаос, обсуждая вечную тему «чёрных» и «зелёных» партий, сложившихся после смерти Визериса Первого. Кристон Коль, устало переводя взгляды с одной группы студентов на другую, вероятно, молится, чтобы дело не дошло до драки. Иногда Маргери искренне жаль профессора — всего под сорок, а уже такой вид, будто жизнь покалечила, ещё и родители, навязавшие имя, как деснице короля Эйгона. Плачевная судьба, вероятно, в комплекте не шла, но колесо Фортуны не всегда вертится в нужную сторону.       Причиной её своеобразной симпатии к профессору Колю служило и то обстоятельство, что он позволял особо занятым вздремнуть на своих парах, чем Маргери Тирелл вполне безнаказанно пользовалась. Эймонд в первые разы выглядел удивлённым — потом, судя по всему, привык, как и привык расталкивать её под конец пары, потому что подружки разбредались по своим женихам и дальним партам, а они оставались вдвоём в переполненной людьми аудитории.       — Ты точно поддерживаешь «зелёных» — произносит она на очередной практической.       — Юридически ничего не мешало Визерису Первому отменить закон, провозглашавший недопущение женщин к Железному Трону, — отвечает он, — произошедшие дальше события лишь вина его упрямства и завидного эскапизма.       В его словах таится нечто большее, чем просто констатируемые факты. Личная обида — вот, что находят эти странные люди на историческом факультете — прошло много веков, а люди остались такими же избегающими и недальновидными. Именно это скользит в его словах, а Маргери... Маргери была хорошей ученицей и всегда правильно читала людей. ***       — Вы встречаетесь? — спрашивает Санса, у неё на коленях лежит очередная вышивка, у любого Старка в доме — всегда холодно, Маргери улыбается и закутывается в свою бежевую кофту.       — Мы сидим вместе на совмещённых парах, иногда он приходит ко мне в цветочный, и мы возвращаемся вместе, — наслаждаясь замешательством на лице подруги, протягивает она, — иногда мы обмениваемся конспектами, и я помогаю в литературе. Конечно же, мы едва переступили порог друзей. ***       Нет, она не стремилась к чему-то большему. Ей хватало и этого времяпровождения — без обязательств, без границ, без времени. Какой-то период. Потом ей, вероятно, захочется больше, пока не иссякнет первичный интерес, или же наоборот.       Эймонд Таргариен не ухаживал за ней. Однажды он просто перешёл порог цветочного, когда она вновь хотела закрываться — и на его лице отражалась бурная смесь удивления и гнева.       — Твой брат затащил моего в ваш бизнес.       — О, нет, мы лишь торгуем цветами, — довольно быстро отозвалась Маргери, — модельное агентство вообще-то принадлежит Хайтауэрам.       Эймонд страдальчески вздыхает и бросает ей на стол до нелепости смешной глянцевый журнал. Маргери с интересом прищуривает глаза. Лорас, как всегда неотразимый, с прилизанными кудрями (явно выливший на них флакон лака), ясным взглядом карих глаз и обворожительной улыбкой, а его рука на плече Эйгона. Того самого Эйгона Таргариена, который отчислился с первого курса экономического, и которому заботливый братец букетом высказал своё отношение какой-то месяц назад.       — В целом, неплохо, — с остатками позитива после напряжённого дня произносит она, — зная наших братьев, могло быть и хуже.       — Если бы они пили вместе, — мрачно отвечает Эймонд.       — Это только ты замечаешь, ты его таким каждое утро видишь, — настаивает Маргери, — а другие скажут, что у него необычные белые волосы, ярко-фиолетовые глаза — не потому что алкоголик, а от природы — и взгляд расфокусированный, как подобает звёздам на съемках.       — Он мог унаследовать отцовскую компанию, — почти жалуется Эймонд, — поступил в лучший университет страны и своё время тратит на съёмки в журналах. Матушка будет рада, определённо.       — У каждого своё место в мире, — успокаивающе положила руку ему на плечо, — а ты слишком прекрасен для такого сорта журналов, — добавляет чуть тише.       Бабушка говорила верно — от малейшего комплимента, который ей приходится выслушивать пару раз в день, у мужчин лихорадочно краснеют щеки, а манера речи становится непредсказуемой. Вот и Эймонд Таргариен, явно смутившись, убрал руку, сделал два шага назад — как от огня отходил.       — Я тебя провожу сегодня, — уже не вопрос. К счастью, не вопрос.       Маргери улыбается и оставляет журнальчик с довольными лицами их братьев себе на память.