в два конца, в две планеты

Открыть глаза было идеей откровенно херовой. Эйегон понял это сразу же, когда свет из окна заставил болезненно сморщиться и ощутить весь красочный калейдоскоп вчерашнего веселья. Если, конечно, напиться в одиноком углу на тухленькой вписке в чьей-то замызганной двушке — это веселье. Лениво тикают настенные часы, и тиканье это впивается в мозг, расплавляя последние рабочие извилины; кто-то заливисто храпит в соседней комнате, и Эйегон, хоть убей, не помнит ни одного из тех, с кем вчера самозабвенно уничтожал свой организм. Хотя нет, врет. Одно имя он знает точно, и знает, что его обладатель, самый трезвый и самый Эйегоном недовольный, уже шуршит где-нибудь на чужой кухне в поисках кофе. —Эг. Э-эг. Вставай, алкашня.—тихо слышится сверху, и упомянутый Эг делает вывод, что кофе уже нашелся.—У меня фотосессия в одиннадцать. Эйегон страдальчески простонал и снова приоткрыл глаза, на этот раз взглядом вперившись не в незашторенное окно, а в золотисые кудряшки, еще небрежно встрепанные после сна. Лорас, весь такой прекрасный и золотой, как солнце, нависает над распластанным по дивану бренным телом и отставать от него, судя по всему, не собирается. Хочется снова провалиться в блаженную темноту, но Эйегон решает сделать попытку встать. Решает, и тут же передумывает, потому что к горлу подкатывает горечь тошноты, а комната пускается в пляс, стоит только немного приподнять голову. —Алкашня.—снова фыркает Лорас и протягивает ему таблетку и приватизированный у хозяина квартиры стакан с водой. Для Эйегона это сейчас просто мана небесная, и он охотно глотает белое колесо, а затем до дна осушает стакан. —Ло, ты ангел.—невнятно бормочет он. Этот самый ангел даже позволяет отпить приторный кофе из своей кружки, когда Эйегону легчает настолько, что он может привстать и даже нашарить под диваном сброшенную вчера худи. Голова все еще мерзко пульсирует от каждого движения, но Эйегон хотя бы чувствует себя живым, а не только что вскрытым и разложенным по формалиновым баночкам. Для такого утра Тирелл неприлично свежий. Эйегон позавидовал бы, если бы не знал, что вчера тот приложился к бутылке дай бог хоть раз. Приложился, а потом ушел заедать своими диетическими яблочными чипсами. У Таргариена от одного только словосочетания лицо кривится. —Фотосессия, ну? Езжай. Я тебе там зачем? —наконец Эйегон дошел до той стадии развития, когда можно было переваривать человеческую речь. Лорас, однако, его удивил, заставив напрячься и без того слабо соображающий мозг: —Твои фото с пошлого раза понравились редактору. Она хочет, чтобы ты снова снялся со мной. За деньги, Эг, за деньги. Последняя фраза, конечно, заставила задуматься. И тут же пожалеть об этом: сложные мысли вызывали усиливающиеся волны головной боли. —Заманчиво, но я вряд ли имею товарный вид.—наконец выдал более-менее осмысленный ответ Эйегон. —Плевать.—отмахнулся Лорас.—Это твой шарм. К тому же, гримеры и обработчики не зря деньги получают. Я вызываю такси. И даже не спрашивает, а утверждает. Эйегон вздохнул и молча уложил дурную голову на подставленное плечо, делая еще один глоток приторного кофе. Сегодня, вообще-то, жуткие пробки должны быть — как-никак, утро понедельника. Но Лораса это мало волнует, он берет «комфорт» и даже не смотрит на кругленькую цену. Золотистые кудряшки щекочут нос и щеку, но отстраняться Эг не думает абсолютно. Ему и тут, на теплом плече, хорошо; становится еще лучше, когда на талию нагло залезает теплая ладонь, а в горле оказывается новый глоток уже начинающего остывать кофе. Неподвижное тело рядом с диваном, имеющее неоново-зеленые носки, дергается не то в спазме тошноты, не то в попытке встать, но валится обратно. Эйегон подбирает ноги под себя, не желая, чтобы любимые обтоптанные кроссовки за баснословные деньги сегодня заблевали. —Матушка будет в восторге. То бухаю, то снимаюсь для обложек — чем не наследник бизнеса? —Эйегон и сам слышит, как его голос ломается, становится вымученно-веселым. Понятное дело, это Лорасу не нравится, и он даже откладывает телефон. —Просто пара фотографий. Хотя, если ты так уж сильно понравишься глав.редактору, то можешь и на контракт рассчитывать.—протянул он, свободной рукой накручивая на палец спутанный белый завиток.—Это деньги ого какие. Не понимаю, чем можно быть не довольным. Эйегон бы объяснил, но ему не хочется. Ему хочется и дальше пить приторный кофе и слушать задумчивый голос Ло над ухом, хочется лежать головой на его плече, хочется просто не думать. «Не существовать» — сказал бы он, но не сейчас. Потому что тут, в реальности, рука на талии и розовый, совсем уж нежный одеколон, которым и сам Эг, кажется, пропах. Он вовсе не против. Он таскает у Лораса неизменно стильные вещи и носит их, пока стиркой окончательно не вымоется этот запах. Этому одеколону Эйегон дал бы десять из десяти, и назвал бы как-нибудь пафосно. «Смысл жить», например. —Кстати, Эймонд вчера принес мне букет из одного из ваших магазинов. Отдал его Хелейне.—бормочет в плечо, прячась от внезапно заглянувшего в полузашторенное окно солнца.—Интересно, с чего ему приносить мне букет? —Даже не знаю. Лорас, или Эгу только кажется, пытается сдержать смех.