пиала сливового вина

— ах, инсин!.. — в звенящем серебряными колокольчиками и первым днём весны голосе слышится неприкрытый восторг. длинные карие волосы волнами льются по плечам, когда даньфэн поднимается с чужих колен и садится прямо, рассматривая изящные, словно вырезанные из хрусталя цветы в своих руках. — это так прекрасно, инсин, я и не знаю, что сказать... ему, простому смертному, не нужны никакие слова. ему, обычному ремесленнику, склонившему колено и отдавшему сердце столь возвышенному существу, хочется кричать лишь о том, как сладок восторг в зелёных глазах да приятна чужая улыбка инсин мягко улыбается, пережидая тёплое покалывание где-то по левую сторону грудины. он нежно накрывает ладони даньфэна своими и касается подушечками больших пальцев невинных розовых лепестков. — я услышал когда-то ненароком, как ты упоминал, что любишь цвет сливы, гэгэ, — невольно переходит на шёпот, словно пытаясь не спугнуть некое таинство, их личное зарождение божественности меж сердец, — вот и подумал, что тебе понравится. трава на полянке, укрытой от чужих глаз раскидистыми кронами сакур, идеально подходящей для того, чтобы укрыться здесь в интимном уединении двум именитым членам заоблачного квинтета, шелестит от слабого ветра. по рукам, обнажённым от привычного фрака, бегут мурашки — нынче весной в лофу довольно холодно — но инсин не замечает этого. пока он держит в руках сердце самого верховного старейшины видьядхар; пока зелёные глаза, полыхающие такой чистой и искренней любовью, что пора бы уже и задохнуться, смотрят на него; пока лепестки цветов щекочут кожу, опадая по одному, как будто в детском гадании — ему не холодно. даньфэн оставляет лёгкий поцелуй на его щеке, но не спешит отстраняться, потирается кончиком носа, будто наслаждаясь его запахом (интересно, отличается ли обоняние видьядхар от человеческого?..). инсин кожей чувствует его широкую улыбку — и рваный выдох рвётся из его груди, поддавшись внезапному восхищению. — а знаешь ли ты, что значит слива на языке цветов, мой милый инсин? — голос даньфэна будто патока, будто карамель, и инсин притягивает его к себе ближе за талию, обнимает плечи, гладит шею так, словно не может насытиться их близостью. — не знаю, — горячо шепчет он, целуя его нос, целуя его скулу и челюсть, целуя его шею и ушную раковину. — расскажи же мне, о мудрейший из видьядхар. даньфэн, справившись с мыслями, легонько бьёт его по спине и, приобняв свободной рукой, поднимает ветвь сливы вверх, заставляя солнечный свет обрамлять её изящный силуэт. он любуется ею, наслаждается вдоволь, пока единственное, чем может любоваться и наслаждаться сейчас инсин — сам даньфэн во всей чистоте своих красивых эмоций. — сливовые ветви ещё издавна напоминали людям дракона, — понижает голос даньфэн, и инсин тихо усмехается куда-то в сгиб его шеи и плеча. — а молодые побеги их сравнивали с железными прутьями клетки. получается, подарить такой молодой цветок буквально значит укротить дракона. это звучит так правильно и нужно, так блаженно, что инсин не может прекратить улыбаться. он садится прямо, он кладёт даньфэну руку на плечо, он ведёт большим пальцем другой ладони по его щеке, он касается медленно его губ и тянет ласково: — мой дракон... и умирает от чувств, и воскресает обратно, потому что даньфэн целует его так чувственно, будто никогда до этого не целовал. наруч на руке начинает нестерпимо жечь, и инсин так яростно желает, чтобы этот момент не заканчивался никогда. на его волосы аккуратно приземляется одинокий лепесток сакуры.