Обучение с подвохом

      Камадо Танджиро был самым добросовестным учеником старшей школы и не имел привычки отказывать кому бы то ни было. Даже когда каждый день с утра уроки, потом подготовительные курсы, кружки и домашняя работа. Он без задней мысли согласился на предложение госпожи Убуяшики поучаствовать в школьном театре вместо заболевшего одноклассника и уже два дня везде таскал с собой распечатанные листы со своими репликами и любовной тирадой.       Именно эта тирада давалась ему труднее всего, он постоянно спотыкался, путал слова или напрочь забывал о дыхании. И виной тому была не старшеклассница, к которой он обращался, с придыханием глядя в сиреневые глаза. Виной тому была его собственная глупая несдержанность, за которую он уже не знал, какими словами себя отчитать.

***

      Вязкий жар первых осенних дней плавил тягу к знаниям даже у самых стойких учеников. Танджиро ежеминутно выдыхался, но отчаянно следил за скольжением мела по доске. Только бы спросили его. Он отлично выучил тему и готов показать свое усердие самому главному человеку в классе. И в его жизни пока что тоже.       — Канзаки, назови дату рождения Като Такааки и его должность, — громкий голос сэнсэя хоть и был ожидаемым, все равно прорезал насквозь.       — Январь, тысяча восемьсот шестидесятый год или двести пятьдесят седьмой год эпохи Эдо, — отчеканила девочка с первой парты. – Премьер-министр.       «Двадцать пятое января, — мысленно поправил Танджиро, — еще он был послом и министром иностранных дел.»       Кёджуро ослепительно улыбнулся и записал ее ответ. Вот у кого сил хоть отбавляй, так это у него. Не боится ни жары, ни холода, ни ветра, ни дождя. Всегда сияет и в отличном настроении. Танджиро сиял ему в унисон и молился, чтобы следующий вопрос выпал ему. Да он хоть целую лекцию об эпохе Тайсё тут расскажет, если только сам сэнсэй попросит его.       — Камадо!       Он легонько вздрагивал при звуке голоса каждый раз, но сейчас дернулся, как от удара током, и спровоцировал вялое ворчание соседа по парте. Неужели… неужели это случилось? Сердце оборвалось и полетело куда-то очень глубоко вниз, там ударилось о дно преисподней и взлетело в стратосферу. Булькающая от жары кровь хлынула в мозг и оглушила. Воздух внезапно стал тяжелым комом и не смог провалиться в легкие.       — … орден Хризантемы?       Что? Вопрос уже задан? Танджиро растерянно моргнул и растянул глуповатую асимметричную улыбку. Собственное волнение украло все внимание, и он даже не понял… ничего. Кроме ордена Хризантемы. Пауза затягивалась, лицо сэнсэя стало чуть озадаченным. Танджиро с ужасом понял, как по-идиотски сейчас выглядит. Какой же позор…       — Ренгоку-сэнсэй, п-прошу прощения, — «соберись, о всесильные ками», — я неважно себя чувствую… от жары. Можно мне в медицинский кабинет?       — Конечно, — тут же ответил Кёджуро, разворачиваясь к классу. — Тебе нужно сопровождение?       — Н-нет-нет! Я дойду сам. Извините еще раз!       — Если кому-то еще жарко, я переключу кондиционер на температуру пониже, — предложил сэнсэй.       До чего жалкий тон, до чего нелепая ситуация! Танджиро обливался потом и кусал губы, спешно сбрасывая в рандосеру свои принадлежности. Убежать хотелось гораздо дальше, чем позволяли стены школы, но тогда он не успеет на сегодняшнюю репетицию. Представление через полторы недели, если он не придет, то подведет весь театральный кружок и госпожу Убуяшики, которая так на него надеется.       В туалете он отдышался и умылся холодной водой. Полегчало. Хорошо, что история последний урок. Театралы соберутся в актовом зале только через час, еще есть время прийти в себя. Танджиро на всякий случай решил сходить в медицинский кабинет: вдруг сэнсэй захочет проверить правдивость его слов.       Медсестра ожидаемо не нашла проблем, но сказала при случае немедленно вернуться и предупредить о плохом самочувствии. Совесть покусывала пальцы от того, что Танджиро не пошел обратно на урок, но он, скрепя сердце, проигнорировал ее зов.       Чтобы скоротать время, он сел в тупиковом коридорчике на другом конце школы. Поделиться бы переживаниями хоть с кем-то, но рассказать придется слишком много. И начать с того, что он, шестнадцатилетний дурак, запал на взрослого сэнсэя. Ни один здравомыслящий человек в жизни его не поймет.       Танджиро с отличием сдал экзамены в средней школе и сумел пробиться в более «элитную» старшую с гуманитарным уклоном. Здесь они и встретились. На то, чтобы признаться самому себе, ушел весь первый год обучения. Это так дико, так странно. Кёджуро мужчина, он старше на целых восемь лет, такой красивый и интересный человек – у него наверняка кто-то есть. Иначе просто быть не может. Он, как и все, живет свою взрослую жизнь, пустившую корни далеко за стены школы.       А если Танджиро кому-то откроет свои чувства, им обоим конец. Новость может дойти до заведующих или директора, и тогда Кёджуро не поздоровится. Его наверняка выгонят с работы, и он в жизни не отмоет репутацию от клейма «совратителя малолетних». Ради него Танджиро молчал и временами, как сегодня, брал на себя роль отсталого подростка.

***

      Театральный кружок в преддверии мероприятий мог работать даже по ночам. Танджиро еще ни разу не оставался на ночь, но после сегодняшнего инцидента хотел заработаться до полусмерти. Он ходил по пустой сцене с листами бумаги и перечитывал свою любовную тираду. Пока актеры в перерыве от игры дошивали свои костюмы, он решил все же собрать волю в кулак и выучить ее.       Мешало его собственное воображение. Едва слова любви срывались с губ, в душе оживал взгляд, теплый, как обласканный солнцем янтарь. Этот взгляд всегда смотрел необыкновенно глубоко и видел абсолютно все. Под ним нужно было запихивать свои чувства как можно глубже, но они, подобно буйным цветам, становились только пышнее.       Танджиро не мог справиться с желанием сказать признание не своей напарнице, а сэнсэю, которого видел дважды в неделю на уроках японской истории и один раз в клубе кэндо. Надо было сосредоточиться любой ценой. Он не имел права подвести группу, даже если на душе творился сущий кошмар.       — Неслышно и незримо текут воды, — в полголоса начал Танджиро. — Ветер, что гуляет по цветам, тронул тебя и исчез. И теперь ты на пороге полнолуния собираешь по каплям росы свою красоту. Голос рассвета затаился у тебя в глазах, немое море у ног качает плавающие лепестки и шепчет воспоминания. Шепчет и забирает с собой…       Ощущение, что он больше не один, укололо где-то в животе. Актеры уже вернулись? Но почему тогда так тихо? Танджиро медленно обернулся к зрительскому залу и обомлел, едва не выронив листы с текстом. Стоя неподалеку от выхода, на него смотрел не кто-то, а сам Ренгоку.       Внутри все слиплось и замерзло. Танджиро же отпросился по болезни и не вернулся потом на урок… Сэнсэй может пожаловаться на прогульщика или отчитает его сам. Может, велит приходить на дополнительные занятия или обложит новой домашней работой?       — Камадо, тебе уже лучше? — Кёджуро сдвинулся с места, поняв, что его заметили.       — Да, Ренгоку-сэнсэй, — покорно ответил тот. — Простите, что я… Я был у медсестры, просто… С-сейчас мне уже лучше.       — Это хорошо, — сэнсэй улыбнулся. — Камадо, ты отлично пишешь тесты, но на уроках иногда впадаешь в ступоры. Если у тебя есть сложности, приходи по понедельникам на дополнительные занятия после уроков.       — Все в порядке, Ренгоку-сэнсэй. Спасибо, я обязательно приду.       Танджиро расслабился и даже позволил себе неловко засмеяться. Хвала ками, Кёджуро был очень понимающим человеком.       — Учишь свою роль? — поинтересовался он.       — Да, вот реплика длинная. Все пытаюсь запомнить…       — Развиваешь память участием в такой сложной роли? — Кёджуро поднялся на сцену. — Это похвально! Я могу помочь тебе, пока у меня перерыв. Нужна помощь?       — Е-если Вам не сложно! Я просто повторяю слова, — Танджиро спешно прикусил язык. Какого черта он согласился?.. Теперь, практически признаваясь сэнсэю в любви, он точно сойдет с ума.       — До этого я помогал Узую и его художественному кружку разрисовывать декорации, — Кёджуро прошелся по сцене и оглядел софиты над головой. Администрация неплохо раскошелилась на такое оборудование. — Он сказал мне больше никогда не трогать его краски.       От звонкого смеха сэнсэя Танджиро залился румянцем и едва не смял все листы. Свет вдруг стал ослепительным, все запахи – чересчур сильными, а звуки – уничтожающе громкими. Когда Кёджуро устремил на него взгляд, Танджиро готов был поклясться, что ни слова из себя не вытянет. У него уже отсох язык, порвались связки и склеились легкие, но…       — Неслышно и незримо текут воды. Ветер, что гуляет по цветам, тронул тебя и исчез. И теперь ты на пороге полнолуния собираешь по каплям росы свою красоту. Голос рассвета затаился у тебя в глазах, немое море у ног качает плавающие лепестки и шепчет воспоминания. Шепчет и забирает с собой. Ты мой лунный холод, блеск жемчужных цветов. Ты последняя капля солнца, огненное копье подсолнуха. Ты все мои небесные звезды. Я очарован. Подаренное тобой небо легло мне на плечи.       Кёджуро странно изменился в лице и даже невольно сбросил обыденную солнечную ауру. Танджиро выдал свою фразу хоть и не на одном дыхании, но вложил в нее неизмеримо больше, чем просто душу. Они вместе пропустили через себя каждое слово и на время покинули и сцену, и актовый зал.       Танджиро до дрожи всматривался в сэнсэя, боясь его перемены. Только бы не заподозрил неладного, только бы принял за просто удачную репетицию. Это ведь всего лишь заученные слова, а не трепетное признание школьника своему историку.       — Отличная речь, мальчик мой! — Кёджуро стремительно нырнул в свой образ и похлопал ученику. — Ты прекрасно справишься, не сомневайся в этом. Уже восемь вечера, мне пора возвращаться к работе. Рад был помочь!       Танджиро низко поклонился и рассыпался в благодарностях. Какое счастье, что все обошлось. И каким невероятным волшебством был прошит этот миг, когда блеск янтарных глаз усилился от его речи. Сейчас было особенно жаль, что такую радость нельзя ни с кем разделить.       Покидая актовый зал, Кёджуро сдержанно улыбнулся и покачал головой. Стало чуточку яснее, что за ступоры овладевают его учеником на уроках истории.