Это некрасиво и безвкусно

— Ну уродство же. Андрюха, хоть ты-то меня пойми, ну. Андрюха, который уже начинал уставать из раза в раз слушать эту заевшую кассету, даже не стал оборачиваться. Толку-то? И так уже понятно, что Миша этот ваш Эрмитаж в рот ебал, и искусство ваше не иначе как дегенеративное. Поняли, приняли, давайте дальше. Но настойчивый Миша, как всегда, если за что-то цеплялся, то с темы уйти уже не давал. Схватил Андрея за локоть, силком заставляя всё-таки обратить княжеское внимание на предмет обсуждения. — Нет, ну ты посмотри, ё-моё, посмотри! В золотой раме, как за решёткой, и с холста, как из темницы, на Андрея равнодушно смотрел какой-то статный господин. Даже не смотрел на самом деле — взгляд его был направлен в сторону, будто за горизонт, как это обычно на подобных портретах и бывало. Ничего необычного. Классический такой, маслом написанный, наверняка что-то из восемнадцатого века. Смотреть на этикетаж решительно не хотелось — уже насмотрелись. — Смотрю я, Миха. И что? — А то, Андрюха. Безыдейная это хуйня, вот что это. Перевод краски, понимаешь, да? Вот что ты сам тут видишь, скажи. — Я вижу портрет, — обречённо ответил Андрей. — Портрет кого-то из царского двора, века восемнадцатого или девятнадцатого. Говоря откровенно, они оба были Эрмитажем утомлены. Андрей всё чаще был угрюмым и ленивым, к вечеру ему вообще не хотелось разговаривать. А вот Миша, напротив, становился непоседливым и болтливым, облекая мысли в покровы беспощадной критики. Всего месяц прошёл, неестественно долгий и мутный, но этого хватило, чтобы понять — нет, они не задержатся тут и минутой дольше обязательного. Да, выходить в метровых бумажных колпаках в столовую было потешно. Дурачиться с Мишей на высоких строительных козлах было весело до боли в животе, когда они в шутливых боях измазывали спецовку и рожи в краске. Андрей даже с теплом будет вспоминать, как скучающий Миша пугал его в тёмных, узких коридорах. Тут были свои забавы. Но дело было скорее в них с Мишей. Андрей уже знал — дело всегда в них. Неважно, куда их заносило: если они вместе, всегда будет не так паршиво. И своим забавам они однозначно смогут найти место получше. — А что-то ещё видишь? — не унимался Миша. Андрей снова обратился взглядом к портрету. Стало казаться, словно безымянный господин стал смотреть не равнодушно, а с каким-то немым укором — мол, что встали-то, оставьте меня в покое. Да, всё-таки отчасти Мишу можно было понять. Андрею тоже такие портреты совсем не нравились. Почему-то не покидала ассоциация с темницей: холст — тюрьма, человек — заключённый. И мотает он там вечный срок, никуда ему не деться. Он даже живым не кажется — труп уже, просто мазками кисти к нужной позе привязанный. — Мертвеца. Вижу мертвеца. Стало до приятного тепло. Это Миша положил длинную ладонь Андрею на плечо. — Вот. Во-о-о-т, — у Миши в голосе легко можно было услышать ликование. — Мертвец. Тут же никакой жизни нет. Всё мёртвое уже. Такое, знаешь, неприятно мёртвое. Ты же меня понимаешь, Андрюха? — Ага. Кажется, правда понимаю. Было очевидно, что Андрей проникся классическим искусством больше, чем Миша проникнется когда-либо. И вот бывали такие холсты, от которых прямо веяло жизнью, вечностью, как от «Танца» Маттиса. На них посмотришь — и самому хочется в руки карандаш взять, краски, нести эту жизнь дальше. Андрей чаще всего так и делал: Вдохновлялся и что-то рисовал. А Миша вдохновлялся им. Подходил потом, нависал сверху, всё просил: «Андро, ну дай посмотреть, что ты как не родной». Получал желаемое и носился с этими рисунками, как со стихами, по всему Эрмитажу, всем хотел показать. Андрей уже давно перестал скрывать счастье, которое выло и рвалось наружу, как солнечный свет всё равно через крохотную брешь пробивается. Не мог перестать улыбаться. Сначала — скромно, позже — исключительно широко. А были и такие, как этот потрет, — мертворождённые, с глазами-бусинками и лицами бесформенными. Андрей заметил, что на таких портретах почему-то никогда не улыбались. Все мышцы лица будто застыли, как глина, и ничего ты в них не найдёшь, как бы ни хотел. Только ордена сверкали, мундиры, костюмы дорогие — о, этого было в достатке. И всё равно — никакой души. Никакого возвышенного чувства оно не даровало, наоборот, приземляло только. Андрей всё силился понять, что же заставляет людей так долго у этих портретов стоять. — Наверное, — задумчиво начал Андрей, — историкам это может быть интересно. Я имею в виду, тогда же фото было не сделать. Вот и писали таких мертвецов, чтоб память какая-то осталась. О том, как они вообще там выглядели, императоры эти и им подобные. Миша отнял ладонь с Андреевского плеча, руки на груди сложил. Отчего-то стало холодно. — И вот такими они хотели запомниться? Такими никакими? Ни улыбнуться, ни рожу сделать, ну вот прямо вообще ничё? — Наверное, боялись выставить себя на посмешище. Они синхронно усмехнулись — у них-то с этим никаких проблем не было. — Во придурки, — Миша, как всегда, пришёл к очень многозначительному выводу. — Хотели вечно живыми быть, хотя бы на картинах этих, а остались мёртвыми навсегда, ё-моё. — Ну, — Андрей насмешливо ткнул Мишу в плечо, — зато посмотри, какие важные и красивые. Лучших портретистов своего времени нанимали же. Они б наверняка с нами поспорили сейчас. Мы-то для них точно сейчас шпаной какой-то казались бы, которая нихера не смыслит. Андрею эта мысль показалась забавной. Он так и представлял себе, как стоит здесь рядом невидимым духом какой-нибудь Иван Никитин, журит и пальцем показывает. Потусторонней силой пытается их отсюда выгнать, чтоб место великое своими бреднями не поганили, а они его даже не видят. Продолжают разговор, будто это они творцы великие, которым уготовано уйти в историю. — И хер с ними. Пусть спорят. Они ж мертвы, какое нам до них дело, — Андрей словно услышал, как от этой Михиной реплики Никитин в сердцах бьёт каблуком об пол. — Мне вот твои портреты, Андрюха, намного больше нравятся. — Так я ж одну мертвечину и рисую, Мих. — Да суть не в том, живой он там на самом деле или мёртвый, понимаешь? Энергия, энергия какая от него идёт — вот что важно, Андрюх. Ты что ни рисуешь, а от твоих работ жить охота. И вот смотришь — там на твоих картинках тоже жизнь какая-то происходит. Можно и три фигуры нарисовать, но если правильно это сделаешь, понимаешь, тогда и они будут жизнью наполнены. А можно годами над какой-то лабудой кряхтеть, а всё равно — гнилое оно всё. Андрей снова на портрет посмотрел, свои собственные наброски вспомнил. Уже хотел что-то сказать, как Миша его определи: — Ты это, Андрюх. Гнилое не рисуй. Живое надо. Понимаешь? — Да. Понимаю. И они замолчали. Смотрели то на недвижимое лицо в большой раме, то друг на друга, как можно дольше сохраняя контакт. Будто у смерти самой друг друга так воровали — не на неё смотри, на меня. — Миш. — Что? — Это ты поэтому рожи такие страшные на всех фотках корчишь? Они рассмеялись. Странное наваждение спало. — Да иди ты, Андрюх. Зато меня не запомнить будет сложно. Миша — Андрей это тут же понял — надеялся, что его таким и запомнят, каким он себя показывал. С рожами этими, кривляниями, энергией бесконечной. И решил, что даже если так и будет, то он Мишу и другим запомнит. И тихим, и спокойным, и усталым. Но всё равно — живым. Но высказывать это сейчас казалось ужасной глупостью. — Да тебя и так хер не запомнишь, Мих, не волнуйся. Давай, идти нам уже надо. Мы щас такой пизды оба выхватим за то, что поссать на час ушли.

***

Андрей неожиданно для себя понял, что никогда не рисовал Мишу намеренно. Не было чего-то в духе: «надо бы Мишу нарисовать». Нет. Это просто случалось. Вот так, само собой. Черепная коробка ещё не успела мысль передать, а сердце уже знало — Миша, Мишу надо. И Андрей, достававший тетрадь безо всякой оформившейся идеи, тут же за работу брался, стирая грифель. С листочка в клеточку на Андрея и сейчас Миша смотрел. Глазами чёрными такими, упирающимися в лоб двумя револьверными дулами, со зрачком, неотличимым от радужки. Под таким взглядом невозможно было не сдаться, не покориться, не зажечься. Андрей водит карандашом, силится передать, и даже без разочарования понимает, что это невозможно. Зато сам сколько угодно в эти глаза может заглядывать. Он себе это сохранит — вот что главное. Остальные перебьются. Когда появляется Миша, Андрей это тут же чувствует. Ещё до того, как тень нависнет, как сам Миша что-то скажет. Может, тот оттого ничего и не говорит — сам ведь не дурак, понимает, что Андрей уже знает о его присутствии. Миша подходит к Андрею со спины, наклоняется и укладывает голову на чужое плечо. Волосы его отросшие щекочут щёку, хочется по-дурацки рассмеяться. Андрей даже уже не чует едкого запаха табака — они оба им так пропахли, что перестали и замечать. — Меня рисуешь. Это не был вопрос, но Андрей всё равно отвечает: — Да. — Мне нравится. Никогда Мишу рисовать не надоест. А рисовать Мишу как какого-нибудь персонажа страшной сказки — тем более. Андрей думает недолго, трёт клячкой, а затем добавляет нарисованному Мише улыбку. Безумную такую, в его духе, но всё равно улыбку. — Вот видишь, — довольный Мишин голос возле самого уха. — Совсем как живой, да? Андрея вдруг охватывает безнадёжная тоска. «Совсем как живой». Будто когда-то может быть неживым. Неважно, на картинках ли, реально ли — не может Миша быть мёртвым. Сама возможность казалась неправильной. Не может его Миша мёртвым быть. Не раньше Андрея так точно. Не позволит же. Бессознательно, Андрей обернулся к Мише. Стукнулись носами. Обычно засмеялись бы, обязательно. Но сейчас только смотрели друг на друга, дыхание чужое — нет, нет, своё, у них ведь друг с другом ничего «чужого» — чувствовали. Разделяло их меньше сантиметра, наверняка. Кто потянулся первым — Миша или Андрей — они потом вспомнить не могли. Может, это синхронно вышло, как у них часто бывало. Миша Андрея обнял, будто упасть мог. Поцелуй вышел почти что целомудренным — так, касание губ. И всё равно было и тепло, и хорошо, как никогда не было. — Миш. — Да. Миша сел на скамейку с Андреем рядом. Их бёдра и локти соприкасались, и никто этого прерывать не хотел. — Ты только живи, ладно? Просто живи. Везде. Просьба вырвалась из Андрея сама по себе. Сам потом понял, о чём попросил. Надо было попросить — так всё внутри говорило, будто они с Мишей не первую жизнь друг друга знали. И что-то из прошлого уговаривало это сделать. — Буду жить, Андрей. Не переживай. В Андрее от этих слов пыльная буря успокаивается, стихает, уступая место палящему солнцу. — А ты меня рисуй, Андрюх, рисуй. Чтоб я точно вечно жил, как императоры с картин. Но по-другому немного, конечно. По-настоящему. Через несколько дней Эрмитаж их отпустит. Можно будет дальше идти, там репетиций станет больше, и нужно ещё столько стихов написать, обложек, рубашку ещё одну разукрасить. И будет жизнь — настоящая, весёлая. Всё будет. «Ни ногой больше в Эрмитаж», — думает Андрей. Хватит с него мертвецов. Жить надо. А им с Мишей — без сомнений — жизнь вечная суждена, не иначе. — Мы ж молодые ещё, Андрюх. А молодые — значит, бессмертные. Бессмертные, понимаешь, да? Да, бессмертные.