For us

      Ожидание момента «х» никогда не бывает долгим. Часы на прикроватной тумбочке показывают 23:47, а на пороге комнаты уже привычно стоит Феликс. Расположившийся на кровати Джисон неторопливо потягивает свой холодный американо через трубочку, а заметив его появление, выразительно стреляет взглядом за спину только вошедшего друга. Рука заводится назад, раздается неловкий щелчок дверного замка.       Этот самый щелчок с недавнего времени начал ассоциироваться у Джисона со звуком переключения миров. Да, именно переключения. Теперь мира было два. Был первый, небольшой, в комнате рядом с солнечным веснушчатым парнем, в котором всегда царило полное спокойствие и понимание. И был обычный мир, за его пределами, привычный уже для всех.       Феликс направляется к незаправленной кровати, мягко опускается на край матраса, ладошки аккуратно устраивает на теплых Джисоновских щеках и терпеливо ждет, когда он наконец выпустит изо рта трубочку. Пальцы едва ощутимо подрагивают. Пустой стакан опускается на тумбу точно в тот момент, когда Феликс подается вперед, сразу же накрывая губами чужие. По комнате проносится тихий удовлетворенный вздох, запускающий легкие электрические разряды по всему телу.       Не так давно Джисон разрешил парню приходить к нему в комнату по вечерам и вытворять всякое — после случайно произошедшего, весьма неловкого разговора, выслушав Феликса, отказать было невозможно. Тот смущался, пока говорил, глаза прятал и волосы нервно трогал чуть ли не каждую секунду. Его слова сеяли в душе крупицы жалости, вперемешку со странной щемящей нежностью, чувства, не поддающиеся описанию.       Последние два параметра со временем все росли, а жалость весьма быстро отошла на задний план, уступая место разгорающемуся интересу.       Феликс буквально лижет чужие губы, изредка сминает, рвано выдыхает через нос, но ни на мгновение не останавливается. Льнет к парню напротив, подставляясь под все еще слегка робкие прикосновения. Кажется, вот-вот начнет мурчать или светиться от счастья. Джисон готов поклясться, что вся эта нежность, накопившаяся внутри веснушчатого, вряд ли когда-нибудь закончится. Независимо от того, будет ли он вымещать ее на ком-то, или нет.       Как только рука Джисона волос касается и поглаживает за ухом, Феликс расплывается в одной из самых теплых своих улыбок. Отрывается, беспорядочной россыпью бабочек оставляет легкие поцелуи на его лице, продолжая из раза в раз возвращаться к припухшим губам. Не делать этого было бы равно преступлению, по мнению Феликса. Особенно сейчас, когда уже чуть осмелевший Джисон сам подается навстречу, активно отвечая на ласки.       Руки скользят по грудной клетке и шее, заключают в объятия. Губы не прекращают касаться медовой кожи. Приятное тепло разливается и внутри, и снаружи между двух тел.       В звенящей тишине комнаты, прерываемой одним лишь сбитым дыханием, звучит тихое «спасибо», что выражает благодарность далеко не за произошедшее минутами ранее…