Повернуть время вспять

«Но я хочу угостить лично», — крутилось у Элли в голове по кругу, словно ножка проигрывателя бесконечно соскакивала с пластинки, тем самым царапая её шершавую поверхность, и зациклилась на нескольких ужаснейших секундах. «Хочу угостить». «Лично». Козёл… Склеру глаз безбожно пекло. Элли еле удержалась от едких фраз, когда Джоэл заглянул к ней на прощанье в комнату. Она не могла представить хоть один другой смысл этой фразы, который означал что-то приличное. Во-первых, если бы целью был кофе, они бы не ушли к Рите. Во-вторых, если бы она не болела и работала, они бы вообще никуда не уходили. Занимались непристойностями в ИХ доме. Почему Джоэл ей соврал? Почему у него есть женщина? Как давно у них что-то происходит за её спиной? Никто не ответит ей на эти вопросы. Девушка тешила себя ложными надеждами, пока дожидалась Миллера. Конечно, они не занимаются сексом. Она доверяет ему, значит он не имеет права ей врать. Никогда. Враньё хуже недомолвок. Вот так смотреть прямо в глаза и говорить неправду. Нет, её Джоэл не способен на подобную подлость. Однако глубоко внутри грыз червячок сомнения, который поселился там чуть ли не с первого знакомства с грозным контрабандистом, мечтавшим избавиться от неё, как от ненужного балласта. Он ведь обещал, что у него не будет женщин. Клялся, что романтика не входит в круг его интересов, и ей было приятно, что никто не отнимет старика. Даже если они никогда не сблизятся, их тела не соединятся в порыве страсти и прочей ерунде, он не уйдёт к другой. Потому что они есть друг у друга. Он готовит завтраки, она несмешно шутит; он рассказывает ей о мире, она задаёт миллиард новых вопросов; он приносит ей книжки и показывает интересные вещи, она повторяет за ним, потому что знает, что её плохому не научат. Их тандем идеален. Добавить к нему Томми и Марию — картина приобретала законченный вид. Откуда-то из глубин души поднималась знойная песчаная буря, когда Элли представляла Риту. Она ей вообще-то нравится, но если она украдёт Джоэла, Уильямс за себя не отвечает. Новое воображение, всплывшее в сознании, где мужчина облизывает те самые дурацкие дёсна врачихи, нагрянуло в тот момент, когда девушка взяла в руки стеклянную чашку. Она так сильно сдавила ручку, что та откололась и обрубком вонзилась в мякоть кончика пальца. Практически в унисон с разбитым стеклом открылась входная дверь. Когда Элли увидела лицо того, о ком грезила который день, у неё сорвалась чека с предохранителя. Её крышу унесло быстрее, чем оползень сгребает постройки и хоронит под толстым слоем земли. Элли наговорила всё то, о чём и не помышляла признаваться. Потому что она всё поняла в мгновение ока, прочитав в виноватых очах скрытый стыд. У них что-то было! Эта скотина ей нагло врала! Сперва ей хотелось болеть в одиночестве, чтобы не заражать старика гриппом, но сейчас, зная, что тот развлекался с человеком, призванным заниматься её лечением, она перечеркнула благородное желание болеть в одиночестве. Он должен был остаться с ней, наливать чай, взбивать подушку и ползать на коленях, а не трахать женщину, игнорируя потребности Уильямс в заботе. Кажется, Элли выплакала все глаза перед тем, как упасть замертво от обезвоживания. Она бредила и не понимала, что есть сон, а что реальность. Ей привиделось, что в комнату зашла Рита в каком-то шёлковом пеньюаре со странной дьявольской ухмылкой, направленной всецело на соперницу. Из-за спины появились до боли знакомые большие лапы и сгребли к себе негритянку. Лохматый мужчина наклонился к тонкой шее и максимально нежно, насколько позволяла натура дикаря, прошёлся губами дорожкой поцелуев от выемки над ключицей до мочки уха. Элли была уверена, что закричала, но звук не приобрёл объём: он пропал в вакууме шизофренического припадка. Затем помещение опустилось в непроглядный мрак, лобзающиеся люди исчезли, а над ней восседала внушительная тёмная фигура. На лбу задержалось мокрое прикосновение тряпки. Она пыталась увернуться от этой фигуры, и, кажется, та увещевала её: — Элли, всё хорошо, успокойся, ты вся горишь. Боже… Слова тонули в зыбкой реальности. Под веками заплясали огоньки света. Она снова не здесь — бежит по лесу, пока за спиной ломаются ветки. Сердце бешено колотится в груди, потому что к ней приходит понимание, что если поймают, то наступит конец. Она перепрыгнула через глубокий ручей, поскребя носком ботинка илистый берег, и, восстановив равновесие, снова бросилась вперёд. Бледные руки раздвигали ветки, чтобы те не хлыстали по лицу, а ужасно громкие шаги со стрекотом становились ближе. Её развернули на сто восемьдесят градусов настолько резко, что зарождавшийся вдох застрял в лёгких и замер на кромке губ. Это был зловонный щелкун. Перед ней разверзлась бездна из множества грибковых поражений, и она засасывала её внутрь. Пальцы впились глубоко в тлеющую одежду некогда обычного человека, они увязли в рыхлом мясе почти до костей в попытке оттолкнуть от себя чудовище, но оно лишь давило сверху, лишало опоры и пыталось её поглотить, крепко держась культями за свою добычу. Элли сделала короткий захлебывающийся вдох, и свет погас. Она опять в комнате с большой тёмной фигурой, которая вцепилась в её плечи и зачем-то трясла. — Что с тобой? Элли, тебе снится кошмар? Ответь, пожалуйста! Внезапно круговерть из образов замедлилась, и девушка начала приходить в сознание. Фигура приобрела очертания обеспокоенного контрабандиста. — Кошмары, — коротко заверила она, вымолвив сухими губами. — Ты меня напугала.

***

Он сходил с ума, потому что слышал её приглушённые слёзы. Естественно обедать сегодня никто так и не стал. Мелкая унизила его и сравняла с землей, а теперь плачет без адекватной причины. Что такого в том, что он ушёл на пару часов? Насколько ему известно, на нем нет привязи. Он свободный человек. Девчонка хотела, чтобы заботливый папаша ушёл, так ведь ушёл. Зато теперь она устроила гамлетовскую трагедию. Несмотря на то, что Миллер не видел собственной вины, — по сути тут не за что извиняться, — однако зачем-то переживал и раскаивался за отчитывание Элли. Ему было стыдно за потерянное в порыве ярости лицо. Он испугал свою девочку искривлённой гримасой, и теперь она ревёт. Почему ему настолько тошно от ярких негативных эмоций, даже если они вполне обоснованы? Джоэл несколько раз порывался открыть дверь в её комнату, но останавливался, а когда девчонка затихла, то, еле дыша, зашёл на запретную территорию. Дохлое тельце периодически вздрагивало, брови хмурились, а губы что-то шептали. Она вновь горела, прожигая его кожу. Джоэл принёс тазик с ледяной водой и принялся обтирать тряпкой взмокший лоб. В эту ночь он не ложился, просидел возле кровати Элли, вытирал пот по капелькам и успокаивал её в особенно неприятные моменты кошмаров. Всё от чувства вины. Ему жаль, что всё так получилось. Несмотря на её признание в нетрадиционной ориентации, нутро Миллера чуяло подвох, но он от него отмахивался и списывал на то, что мозг воспринимает желаемое за действительное. Джоэл понял, что заснул, когда услышал хлопок, от которого раскрыл глаза. В них ударил яркий оконный свет. Проморгавшись, мужчина увидел, от чего проснулся: Элли уронила на пол книжку, вставая с кровати. Она подняла предмет и кинула на него неприязненный взгляд. — Ты мне не нянька, чтобы караулить мой сон. Большая ладонь с силой потёрла лицо до звёздочек перед взором. — Ты температурила. — И? Боже, Джоэл, мы в гребаном Джексоне, здесь есть стены, охраняемые патрульными, и не надо укрываться от холода, поэтому твоё ночное высиживание стула — это цирк с конями. Заканчивай. — Не испытывай моё терпение с утра пораньше. Она раскрыла книжку у самого носа и скрылась за ней так, что торчал только один взъерошенный пучок медных волос. — Я поживу с Диной, когда выздоровею. Дом в твоём распоряжении. — Ты о чём? — О переезде. — О нём обязательно сейчас говорить? — А когда, если не сейчас? Я выпила парацетамол, поэтому пока что соображаю трезво. — А мне кажется, что ты так и не трезвела с того дня. Совершаешь одну глупость за другой. — Ну уж простите, что заболела, постараюсь в следующий раз не пускать чужеродных микробов, — пучок медных волос слегка встряхнулся в такт мотанию головы хозяйки. — Элли, ты прекрасно понимаешь, о чём я. И убери эту книгу, я хочу с тобой поговорить. Ожидаемо его просьбу проигнорировали. Это как жить с шимпанзе — больше трёхсот слов не запоминает. И в них не входят слова: пожалуйста, не веди себя как законченная эгоистка. На него смотрел насупленный саблезубый рыжий обезьян. Столько ненависти, мама Мия! — Слушаю, — ядовито проговорила она. — Мы разъедемся, как я изначально предлагал. Ты останешься здесь, а я перееду к Томми. — Как на это смотрит Мария? — Я договорюсь. — Удачи, — девушка фыркнула и вновь поднесла к носу книгу. Мужчина молчал, уставившись на золотистый переплёт, а затем поднял неудобную тему: — Что произошло вчера? — А что произошло? Ты хорошо провёл время, а я порезала палец. — Ты неадекватно отреагировала на мой уход. — А как ещё мне прикажете реагировать на ложь? «Любовь для молодых, бла-бла-бла», — издевалась Элли, припоминая былое. — Обычная куча дерьма. Было вкусно, спасибо, Джоэл. — Ты подслушивала наш разговор? Его не на шутку бесило, что ему приходилось разговаривать с книжным переплётом. Миллер надеялся прожечь в нем дыру и взглянуть в эти бесстыжие глаза. — Вы не особо скрывались. — Ты понимаешь, что я взрослый человек и когда говорю, что мне не нужна романтика, я это и имею в виду. — То есть у тебя чистая механика? — его поливали вязким сарказмом. — Я намеренно никого не искал, всё произошло спонтанно. К тому же в моём возрасте люди не влюбляются. Отношения взрослых людей имеют мало общего с романтикой. Это партнёрство. Чувствуешь разницу? — Чувствую, что мне ссут в уши. — Элли, прекрати острить, пожалуйста. Я хочу сказать, что не врал тебе. Джоэл рефлекторно прикусил язык. «По крайней мере, не в этот раз». — А что это меняет, Джоэл? — Элли всё же откинула книгу одним резким рывком. — То, что я вообще не должен перед тобой распевать песни, а ты, моя дорогая, обязана извиниться. Я тебя не обижал и считаю, что не заслуживаю пренебрежительного отношения. — Считай дальше. А я считаю, что не должна извиняться за то, что меня бросили и пошли развлекаться. Они не пришли к общему компромиссу, примирением даже не пахло. К Элли заходили друзья, но он не пустил их, чтобы не распространять заразу дальше. Они передали ей скорейшего выздоровления, которое его принцесса приняла от послушного слуги со вздернутым носом. Пару дней ей было совсем плохо, а его слегка мутило. Периодически до чуткого слуха доносился плач из комнаты больной, в такие моменты огромное сердце здоровяка сжималось до размеров семечка. Он ничем ей помочь не мог, так как не представлял, почему её настолько расстраивает всё, что связано непосредственно с ним. Ему что закрыться в четырёх стенах и выходить лишь тогда, когда солнышко Уильямс соизволит с ним провести аудиенцию? Смех, да вот грустный. Три дня он развлекался короткими разговорами по рации с Ритой, которая тоже заболела, чисткой дома и чтением скучной книги Кафки, а на четвёртый Миллер покосился на бутылку хенеси. Под неё заходил даже Кафка с его тараканами. Ближе к вечеру Элли начала бредить. Джоэл обтирал её лицо полотенцем и старался лишний раз не отходить. Пичкание лекарствами мало помогало в борьбе с болезнью, а есть она отказывалась, поэтому в неё приходилось буквально запихивать еду. Тело девушки дрожало, словно ее достали из ледяного океана. Миллер притащил зимний обогреватель и поставил у кровати, наблюдая за беспорядочным разбрасыванием волос по подушке. Она хмурилась и что-то бурчала под нос, а затем разлепила веки и обратилась к нему с воспалёнными глазками. — Мне холодно. — Это температура, милая, в комнате тепло. — Но мне холодно, — девушка зажмурилась до четких борозд на переносице, из уголка глаза скатилась одинокая слеза. — Я не могу больше мёрзнуть. Обогреватель еле фурычил. Мужчина пнул его от отчаяния и тяжело вздохнул. Делать нечего. Во рту сразу пересохло от посетившего светлую голову решения. — Если хочешь, я могу тебя согреть. Элли перестала ворочаться и вполне осознанно посмотрела на него. Бледное мокрое лицо впервые за несколько суток выглядело расслабленным. В её зрачках ему почудилось, что план раскусили, что вот сейчас откуда-то выскочит его брат и набьёт ему морду за перверсивные настроения. Конечно же он предлагает свои объятия с целью успокоить бедную больную девочку, но задним умом он понимал, что делает это больше для себя. Ему это надо. Элли долго моргнула и, словно между ними существовал водный барьер, медленно протянула к нему трясущуюся ладонь. Он легонько сжал её ручку, беря во внимание забинтованный раненный осколком пальчик, и прислонился к мокрой коже носом. Она слабо кивнула. Ночь будет долгой.