Школьные посиделки

«I'm addicted to the sorrow

When the buzz ends by tomorrow

There's another rush of poison flowing into my veins

Giving me a dose of pleasure that resides by the pain»

Если бы у Энджела спросили, что он знает о любви, он бы без раздумий ответил, что знает всё, и даже больше положенного — и никому бы не соврал. Он действительно считал, что любви, возлюбленных и прочей чепухи было в его жизни более, чем достаточно, даже утомительно достаточно, но… В конце концов, любовь всегда была для него просто работой. Что касается признаний, то их Энджел получает даже слишком много. «Я люблю тебя» — от Валентино, который сжимает его запястья до боли, выворачивает его руки, наваливается сверху и фиксирует жёстко, кусает шею, кусает плечи, и двигается резко, не даёт ему дышать, никакой инициативы не позволяет и не принимает. Любовь Валентино всегда — боль, всегда сжимающееся внутри сердце, испуганно стучащее где-то под рёбрами, отмеряющее ход его пустой жизни. Всегда — неизвестность, потому что никогда до конца не ясно, что именно решит сделать его босс-дробь-возлюбленный сегодня, и насколько Энджел будет в сознании после всего, чтобы услышать очередное признание. Любовь Валентино — наркотик, на который он подсел давным давно, с которого никак не может слезть. Впрочем, он давным давно научился добывать новые дозы «вне». «Я люблю тебя — я люблю тебя — я люблю тебя» — каждую ночь от множества его клиентов, и любовь эта вывернутая наизнанку, обдолбанная и стекающая шёпотом, растворяющаяся с тем, как заканчивается ночь. Эта любовь — подарки, секс-игрушки, раз за разом, ночь за ночью, слепое обожание его тела, которое он сам растит и поощряет. Энджел и сам не прочь сыграть в эту игру: он повторяет нужные слова, сам целует напористо и жарко, когда нужно, он может говорить искренне, сколько угодно — и кому угодно, не чувствуя при этом ничего, думая о своём, о насущных делах, о каких-то посторонних вещах, он может болтать что угодно, кому и сколько. Впрочем, любовь могла быть абсолютно разной. «Я люблю тебя» — мягкая ладошка Черри, касающаяся его плеча во время панической атаки или отхода жёсткого трипа. Неосязаемое чувство общности, отступление ненадолго одиночества, нечто, что после оседает приятным теплом, впрочем, всегда недостаточным для того, чтобы обогреть его в мире всеобъемлющего холода. Что-то отдалённо любовь напоминающее — тёплый нос Наггетса, который приходит спать и греться к нему под бок, и остается с ним рядом, и греет и лечит что-то в его душе. Но точно не слова, нет. Энджел только криво ухмыляется, слыша от очередного партнёра что-то подобное. Слышит, стоя перед кем-то на коленях и забирая в рот, слышит в усталом дыхании, когда сверху наваливается чьё-то тело, слышит на прощание, глядя в спину очередного уходящего клиента. «Я люблю тебя» — в душном салоне чьей-то грязной тачки. «Люблю тебя, красавчик» — брошенное напоследок кем-то, кто даже имени его запомнить не удосужился. «Люблю» — где-то между наркотическими опьяняющими поцелуями, в дыму от какой-то дури, которую он курил ночь напролёт, и слова до того неразборчивы, что он не уверен, что не выдумал их. Всё это сливается в один назойливый зудящий гул. Всё раздражающе однообразно, всё незначимо и пусто, так, что со временем слова, идущие всегда бок о бок с не слишком приятными вещами, не вызывают у него ничего, кроме усталости. Энджел говорил и слышал подобное так часто и так много, что слова превратились для него в подобие информационного шума: так слух привыкает к заевшей, когда-то любимой песне, со временем переставая различать слова и смыслы. Он потерял способность слышать подобное ещё в прошлой жизни — и возвращать не собирался. Жизнь шла своим чередом, каталась планомерно вниз — и его это — как и всегда — полностью устраивало. Правда устраивало. Потому что любовь Валентино была понятной, и он уже очень давно понял, как с ней жить. Потому что неизменная боль, которую приносила эта любовь, была соизмерима с той, что он заслуживал. И если происходящее с Валентино он понимал, прекрасно чувствуя на всех уровнях… Было в его жизни кое-что, чего он не понимал вовсе. Было ежедневное «Доброе утро, Энджел» — с неизменной улыбкой за барной стойкой отеля. Были чашки кофе, которые Аластор ставил перед ним после очередной бессонной ночи — не дожидаясь просьб, не спрашивая и не желая ничего взамен. Были неизменные улыбки, вежливые разговоры и остроумные шутки каждый раз, когда он возвращался снаружи, в очередной раз проёбывая в буквальном смысле свою возможность «искупления», в очередной раз обещая — и ничуть в собственные слова не веря — начать следующий день без прежних своих грехов. Были слова — ничего, конечно, не значащие, но сказанные удивительно точно и вовремя. Самое же странное состояло в том, что за все эти маленькие услуги Аластор не хотел — и не брал — ничего, хотя он предлагал неоднократно. И на каждое предложение, на каждое игриво-правдивое «могу отсосать» в ответ на принесённую чашку горячего кофе, Аластор улыбался кристально вежливо, говорил «нет, благодарю», — и закрывал тему так, словно и вопроса не стояло. Хотя вопросов у Энджела было даже слишком много, и день ото дня они множились. Потому что Аластора явно не интересовало его тело — это он понял уже очень давно. Потому что он от него вовсе ничего не хотел, но в последнее время начал провожать его и новые отметины на его теле какими-то слишком уж задумчивыми долгими взглядами, когда он возвращался от Валентино, и взгляды эти не имели ничего общего с возбуждением — это он мог сказать наверняка. Взгляды эти сопровождала неизменная улыбка — может поэтому до самого конца Энджел так ничего и не понял, даже представить не мог. Хотя наверняка стоило — вот уж точно. Энджел смотрит широко открытыми глазами на расползающееся алое пятно, плавно поглощающее роскошный белый воротник — тот самый, который был у босса всегда, который он глубоко в душе ненавидел, от которого отводил взгляд, стоило тому появиться на горизонте, который… Теперь слишком быстро терял весь свой шарм и всю значимость. Как и Валентино, точнее — его… тело?.. Его вообще можно было убить? И если да, то, выходило, он… был свободен? Это кажется настолько нереальным событием, что Энджел всерьёз сомневается, что не находится теперь в одном из своих трипов. Ведь… Валентино был одним из сильнейших повелителей, как это возможно, как Аластор только… И зачем?.. — Весёлого дня рождения, Энджел, — с прежней спокойной улыбкой прощается Аластор, отряхивая руки и плавно разворачиваясь, оставляя его в полном одиночестве с неясным опасным чувством в груди. Энджел долго стоит, глядя на того, кто ещё сутки назад оставил ему несколько новых шрамов, на того, кто казался не то, что несокрушимым, но вечным… Энджел думает не о нём и не о луже крови совсем близко, не думает о том, что много лет, как забыл, когда у него день рождения… Энджел с каким-то неведомым до этого облегчением думает о том, что впервые... Возможно, от всей этой любви у него появился шанс освободиться.