Школьные посиделки

В универ Дазай поднимается не то чтобы без желания, скорее — со скорбным смирением приговорённого, но уже очень давно уставшего от жизни смертника. Он открывает глаза в непроглядной зимней мгле, кое-как освещает комнату прикроватной лампой, сидит долго-долго, глядя перед собой тупо и пусто. Сидит, когда звонит первый будильник, второй — только на третьем заставляет себя моргнуть и выпасть из сонного оцепенения, начинает одеваться. Дазай гладит рубашку, натягивает брюки, чистит зубы и отводит взгляд в зеркале от уставшего своего лица, заставляет себя не думать, что зимний семестр, это, по сути, только начало, и заставляет себя распрямляться, взлохмачивать и укладывать кудри, и наконец смотрит в зеркале на своё лицо. Улыбку Осаму натягивает также, как и любой из элементов одежды, оценивает и выправляет со всей тщательностью, присматривается, как будет правильнее, сколько нужно «искренности» — но так и не остается доволен до конца, так что в глубине оседает неясное тревожное чувство: его раскроют, наверняка поймут, наверняка кто-то догадается, но… Это лишь привычные опасения, с самого начала обучения не подтверждающиеся никакими событиями. Кажется, что прикидываться он научился так ловко и умело, что люди в самом деле верили ему, порой даже считали обятельным — и считали оптимистичным. Впрочем, с тем, как выстроилось его восприятие окружающими, он и сам пытался работать. Искренне старался быть лучше. Старался избегать собственной тьмы, из-за которой так нелегко приходилось прежде, старался меняться — и старался совершенно искренне. Не то чтобы ему было тяжело доверять людям: в последнее время — после поступления в универ в частности, он, просто смеху ради, ради собственной попытки, много работал над этим небольшим экспериментом с сознанием. Каждый день перекраивал собственное восприятие, выросшее из прежнего опыта и боли: нет, люди не обязательно предадут. Нет, его не хотят использовать. И да, плохое случается, но это вовсе не повод закрываться и абстрагироваться от мира. Эти мысли — ежедневное напоминание для себя самого, мантра, попытка перестроить саму его жизнь ради эфемерного нечто… Ну, он хотя бы пытался. Порой казалось — получается. Порой казалось, что у него получилось влиться в общество, но… почти всегда ему только казалось. И хоть окружающие были добры к нему, хотя он и нравился людям, до какой-либо близости и какого-либо доверия было далеко. И он абсолютно точно не доверял Феде Достоевскому, бесконечной тьме винных глаз, в которую неизменно погружался, сталкиваясь с ним на парах, в коридорах сталкиваясь, случайно пересекаясь в университетских кафе и окрестностях. Не доверял вовсе, потому что понял с самой первой встречи: если и есть кто-то, кто способен раскрыть его истинную натуру под расслабленной вечной улыбкой и глупыми шутками, то это он — уставший парень с факультета литературы. Раскрываться Дазай не хотел, нет. Хуже ничего в жизни не было, чем это: раскроешь своё истинное лицо, покажешь хоть кусочек чёрного нечто, именуемого сердцем, позволишь приблизиться — конец, сколько раз такое было, и больше Дазай не хотел. Никто больше его не заденет, не расстроит, не потревожит. Никто больше не будет иметь на него влияния — и никого он не сможет потерять. Никто и никогда не приблизиться достаточно для того, чтобы… Он вздрагивает как от удара на своей задней парте, на своём пустом ряду — медленно поднимает голову на звук. — Здесь занято? Да Господи ты боже. Холодный голос, прямой взгляд и вежливая улыбка. Запястья эти костлявые, бледной кожей прямо по костям обтянутые — словно годами ничего не ест, как такое возможно? «Да, здесь определённо занято» — правильный ответ, молодец, Дазай, хоть раз в жизни смог найти в себе силы и как нужно поступить. — Нет, — говорит он зачем-то. И себя — ненавидит-ненавидит-ненавидит. — То есть, да. Занято, — добавляет он, и глядит прямо и нечитаемо в тёмный взгляд напротив. Федя Достоевский на наглость не ведётся, улыбки не теряет, но и не настаивает особо: аккуратно обходит его ряд и садится с другой стороны, позволяя ему сохранить какое-никакое подобие пустого пространства между ними, точнее… Лишь его иллюзию. Потому что пространство схлопывается и стирается, собственное сердце стучит как-то непонятно и с перебоями, когда он рядом, потому что всю пару Осаму проводит так, глядя перед собой широко открытыми глазами, глядя совершенно обдолбанно и тупо от его близости, потому что мысли в голове проносятся смятые и конченные, а чувство вины за новые непонятные эмоции разрастается и давит, и поднимается раздражение — и поднимается отрицание. Но он выдерживает. Досиживает до самого конца пары, хватает свой рюкзак как-то нервно, и, ни на кого не глядя, выбирается из кабинета, чувствуя наконец, как возвращается дыхание и нормальный сердечный ритм. Дазай приваливается спиной к холодной стене на курилке, прикрывает ладонью лицо, позволяя усталости взять верх, позволяя опасть улыбке и опуститься плечам. Думает: только этого ему в жизни и не хватало. Новой нездоровой фиксации, которая сломает ему жизнь, которая сломает его — и на этот раз с концами, и больше не будет никакой возможности держать лицо, смеяться и притворяться, нет, второго такого раза он не выдержит точно, и пытаться не стоит, даже думать нельзя. Он позволяет себе совсем немного отдыха в зимних морозных сумерках, позволяет чуть-чуть свободы, но очень скоро берёт всё под контроль: выпрямляет спину, отряхивает плащ, снова вспоминает, как улыбаться расслабленно и естественно, дышит — раз-два-три — и выходит из курилки, лёгким шагом отправляется на следующую пару, чётко и окончательно решая для себя, что во что бы то ни стало разберётся с собственным неадекватным сердцем, решая продолжить то, что начал при поступлении, и продержаться до конца. Никаких взглядов. Никаких улыбок для него. Никакого колотящегося сердца — детский сад. Никаких свободных мест рядом, никаких слов. С кем угодно, только не с ним. И если он сможет провернуть этот, последний, трюк в своей голове, если сможет перекроить свою душу, если сможет защитить себя… Он выживет, останется в безопасности. Дазай давным-давно чувствует, что мёртв внутри себя. Знает, что душа — выжженная пустыня, остывший пепел, ничего, что могло бы считаться живым. И Дазай очень хочет эту смерть, это кристальное безразличное спокойствие внутри себя сохранить — даже если для этого придётся по-новой выжечь, уничтожить хрупкие осторожные цветы, выросшие под его взглядом, разогнать всех бабочек-птиц, успокоить ветер в голове, напрочь о нём, как о чём-то новом, забыть. Дазай не знает, получится ли что-то из его затеи, или нет. Знает только: подниматься по-утрам в зимней стуже, шагать в универ и на пары приходить, становится чуть легче и чуть приятнее, когда в универе есть Федя Достоевский. Даже если он раз за разом говорит ему «нет». Впрочем, с каждым днём сил на это остается всё меньше.