Школьные посиделки

Каждый день Шизуо борется с желанием разрушать. Всё и всех в этом отвратительном месте, в этой тупорылой дыре, забирающей под свою изолированную крышу отбросов общества, от которых отказались нормальные школы, места, которое обещало их семьям сделать из них «достойных мужчин». По мнению Шизуо, выходило с точностью до наоборот. Каждый, даже относительно нормальный пацан, попадающий в закрытую школу для других точно таких же, становился не то, что худшей версией себя самого — но вовсе терял человеческий облик. Каждый день приносил с собой новые разборки, тупые разговоры, пульсирующее раздражение, безвкусную еду и ненужные предметы, разговоры о нравственности и важности труда. Каждая ночь — звуки дрочки на соседней кровати, разборки, крики от дежурных и тяжёлый сон на жёстком матрасе. Шизуо и в обычное, домашнее время, особым терпением не отличался, здесь же его бесило всё — и все. Разборки очень быстро стали привычным делом, также очень быстро всем стало ясно, что с ним в эти разборки лезть не стоит, и ситуация стала потише… Но это вовсе не значило, что окружающие, их тёрки между собой и доёбы друг друга, перестали его бесить. Был, впрочем, кое-кто, кто бесил отдельно от них всех, и бесил куда сильнее любого другого. Орихара Изая выделялся слишком явно — и по всем параметрам. Больше всего, конечно, поведением больно высокомерным для местного круга. Умом — и это Шизуо тоже понимает почти сразу, и с самой первой встречи понимает, что… этому будет явно тяжелее, чем всем остальным. Какой-то больно мелкий. Слишком… Пидорский. И не сказать, при этом, что буквально в прямом смысле, нихуя ведь — Шизуо много раз видел, как он пиздится: агрессивно, насмерть, да так, что видно: у пацана крышу срывает, сам не остановится, не остановят другие — убьёт нахуй, и ни о чём не пожалеет, из школы этой прямиком в малолетку, но и там наверняка не пропадёт. Шизуо он бесит до зубного скрежета. Потому что странный, потому что непонятный, мутный какой-то, потому что — умный, сука, до невозможности, так что понять его нельзя даже, если постараться, от этого себя тупым ощущаешь. Потому что выёбывается постоянно и получает — тоже. Потому что бесит всех вокруг и постоянно отгребает за это, но даже виду не подаёт: гордый слишком. Потому что больше всего на свете хочется его из этой помойки вырвать да выкинуть — наружу, скорее, пока ещё есть возможность, пока ещё жив, пока школьные банды не договорились между собой и не подстерегли его где-то на курилке, не пырнули в тёмном углу — и это был бы ещё самый худший расклад, со всеми его замашками. Потому что слухи ходили разные — и все как один конченные, не то, что раздражающие, но такие, от которых у Шизуо перед глазами красные пятна зажигались, всё в голове путалось, кулаки сжимались сами собой, и хотелось то ли в стену въебать, то ли в эти тупые высокомерные ебальники вокруг. И его вечно вызывающий, ухмыляющийся ебальник — тоже. Шизуо, впрочем, слухам не то чтобы верит: если бы то, о чём говорили, было правдой, Орихара давным-давно получил по заслугам. Собственные неправильные мысли Шизуо ещё кое-как оправдывает: физиология, ничего не поделаешь. Как ни крути, в закрытой мальчишеской среде, где тёлок не видят по нескольку месяцев, порно недоступно из-за закрытого доступа в интернет, а журналы для дрочки кочуют из рук в руки, мысль о сексе не была какой-то странной — и не такое придёт в голову в замкнутом пространстве. Шизуо справедливо рассудил, что в желании этом нет ничего плохого. Как ни крути, а Орихара выделялся среди толпы подростков. Худой, как тёлка, какой-то слишком изящный, ловкий для парня, хоть и имеющий какие-никакие мышцы из-за своего вечного паркура, да и силу имеющий — или, точнее сказать, характер, который заставлял его раз за разом подниматься и отвечать, даже когда кости сломаны явно, даже когда ясно, что ещё один удар — и дурачком останется. Подниматься — и продолжать, и — всегда выходить если не победителем, то хотя бы не проигравшим. И если желание выебать его было виделось им понятным и логичным по всем законам, то желание защитить казалось донельзя чужеродным. Потому что какого, собственно, хуя? «Защитить»? Вывезти. Охуенно просто. Шизуо был уверен, что за одну такую мысль Орихара, чувствующий себя вполне вольно и комфортно в этом месте, рассмеялся бы ему в лицо. Шизуо старается не смотреть на него в обычной жизни — но сталкивается с ним слишком часто. Сталкивается в столовой, напарывается взглядом в коридорах, отводит взгляд от его парты, исписанной ругательствами и оскорблениями, но всё это не имеет никакого значения, пока существуют расписание и общие душевые. Шизуо моется быстро, глядит только перед собой, потому что Орихара в такие моменты оказывается с ним рядом слишком часто: стоит в соседнем душе, на лице — привычная ухмылка нечитаемая, он тоже ни на кого не смотрит и ни на что не отвечает, всегда задерживается дольше остальных, потом получает штрафы от дежурных… Шизуо в такие моменты просто разрывает. Потому что стоять рядом — мучение, позорище, и не смотреть на него сложно, и смотреть — не получается, и приходиться много думать и много сдерживаться, чтобы вести себя отдалённо нормально — и он даже не понимает, удаётся ли, потому что мозг затягивает неясной пеленой. И быстро разобраться с душем, уйти, он не может. Потому что обоим интуитивно понятно, с чего вдруг Орихара всегда выбирает место с ним рядом — где никому не придёт в голову его доёбывать. Потому что никто не хочет злить Шизуо. Никто не хочет даже близко подходить. Никто не знает, что именно может его разозлить — и предпочитают не рисковать. Разве только Орихара готов пойти на риски, постоять рядом с монстром, чтобы укрыться от монстров поменьше. Шизуо бесит и это тоже. Но каждый раз он совершает над собой усилие — и оказывает ему эту маленькую услугу, и каждый раз борется с чем-то нездоровым внутри себя, толкающим его во тьму, туда, где он хватает эти белые плечи, сгребает его в охапку и в стену впечатывает, и целует-целует-целует, и прижимается и волосы эти чёрные в пальцах сжимает, а на шее оставляет метки-следы, которые раз и навсегда каждому в этом грёбанном месте покажут, кому на самом деле принадлежит Орихара, покажут, что трогать его нельзя, и что даже смотреть на него и думать о таком нельзя, и… Шизуо гонит эти мысли прочь, он переключает воду на ледяную, запирает весь этот пидорский мусор в своей голове, ни жестом ни взглядом ничего не выдаёт, каждый раз совершает над собой маленькую победу — но чувствует где-то в глубине души, что проигрывает нечто большее. Выходя из душа, встречаясь лишь на секунду взглядом с тёмными глазами Орихары Изаи, он не думает, но ощущает… «Возможно, если бы мы пересеклись в другом месте». Изая никогда ничего ему не говорит. Изая в принципе говорит мало. Думает только: «Если бы я был другим человеком». Возможно, что-то могло бы получиться.