Школьные посиделки

С самой первой встречи Гоголь понял: в России ему не выжить. Слишком уж он был сказочный, слишком «вне» для этого места, слишком аккуратный, вежливый, бережный — бесконечно далёкий от всего того, что знал и любил сам Гоголь, так очевидно не вписывающийся в привычную атмосферу всеобщего холода, мрака и безразличия. Конечно, все приезжающие студенты отличались, выделяясь на фоне привычной толпы. Сигма же выделялся и среди тех, кто выделяется — и выделялся в лучшую сторону. На все пары он приходил всегда за полчаса раньше, раньше всех обычно, невольно заставляя Гоголя приходить тоже — просто чтобы иметь возможность поздороваться один на один, улыбнуться лишний раз, и, не найдя слов, мимо пройти. Садился всегда на первых рядах, и сидел ровно и прямо, слушал внимательно. Коля, оказавшись с ним однажды рядом, видел, что конспекты у него аккуратные, идеально ровные, выверенные, с подчёркнутыми темами и выделенными тезисами. Сигма всегда был каким-то… «слишком». Слишком хорошим для их группы, для универа в целом, да и для их мира, как часто казалось Гоголю. Он был всегда самым лучшим, самым умным, всегда больше всех старался, хотя было видно, что ему тяжело, но помощи не просил никогда, и этим выделялся тоже… Гоголь не знал, что чувствовать по этому поводу, и как вести себя не знал, он знал только, что видит перед глазами абсолютное совершенство — и вовсе не знал, что ему делать по этому поводу. Он смотрел на него всю осень, аккуратно садясь неподалёку, сталкиваясь в коридорах, улыбаясь в столовой. А потом что-то произошло, и Сигма стал приходить немножечко позже — хоть по-прежнему никогда не опаздывал. Во время своих докладов чуть дольше подбирал слова, хотя говорил всё ещё более складно, чем носители языка, и в целом — как-то замкнулся, улыбаться стал более растерянно, и в окно смотреть стал подолгу. Только тогда Коля понял, что, кажется, нашёл причину — и причина эта скрывалась в бесконечной ночи снаружи, полуметре снега и рассвете, явно запаздывающем на несколько часов. — Ты посмотри, какой он грустный, — Коля пришёл в столовую, закономерно опускаясь на место рядом со своим лучшим другом, который — видит бог, — уже давно понимал и без вступлений, о ком речь. Коля расставил на столе кофе, опустил подбородок на согнутое запястье, театрально выдыхая. — Бедняжка. — Вовсе не удивительно, — заметил Фёдор. — Для студентов из умеренного климата переживать здешние зимы всегда хуже всего. Все, кого я знаю, поголовно на антидепрессантах сидят, и витаминах. — Но почему? Что не так с зимой? — Он ведь из центра, — Фёдор устало морщится, размешивая свой кофе. — Насколько я помню, климат в его регионе редко опускается до минуса даже зимой. Многие из них считают, что и ноль градусов — жуткий холод, не говоря уже о здешнем. — Какой кошмар, — Коля переводит взгляд на дальний столик, на сидящего у окна парня. У окна, за которым нет ничего, кроме черноты, хотя давно пора было взойти солнышку. — Как же он выживает? — А ты как? — изгибает бровь Достоевский. — Просто тяжело, да и всё. Гоголь прикусывает щёку, отводит взгляд, чувствуя неправильность происходящего на всех уровнях, но абсолютно не понимая, что ему с этой неправильностью делать. Сигма видится ему красивым весенним цветком, непонятно как занесённым в ледяную зимнюю стужу, каждый день теряющим немного жизни. И он хотел помочь, правда, очень хотел. Но никогда не умел обращаться с цветами. Он выжидает ещё несколько дней, объективно мучается, наблюдая, как Сигма приходит на пары — всё с той же грацией, как одевается тепло-тепло, и всё равно медлит, прежде чем выйти из универа в метель, наружу. Гоголю хочется сгрести его в охапку и отпоить горячим чаем, и хочется заорать: «давай уедем в тепло!», и хочется как-то исправить, искоренить эту странную тоску, кажущуюся такой неправильной на его лице, но ничего из этого Коля не может, и ничего не умеет, и знакомы они так мало, что вариантов не остается — только стоять вдали и наблюдать, как изо дня в день тает желание жить у того, кто сам давно занял место этого желания для него самого. Спасает ситуацию, как ни странно, Фёдор, подходя к нему как-то после пар. Явно порядком устав наблюдать за этими мучениями, складывает руки за спиной, и, улыбаясь сдержанно, отмечает: у него, вообще говоря, день рождения через два дня. И, добавляет, словно невзначай, что у студентов по обмену редко есть большие компании. Колю разом перемыкает. Он охает, хлопает ресницами, суматошно анализирует информацию, и, едва накинув на плечи лёгкий осенний плащ, выносится наружу, даже не удосуживаясь досидеть до конца пар. Гоголь понятия не имеет, что может сделать и как может помочь. Знает только, что такой шанс выпадает ровно раз в год, причина, повод — как угодно. И Федя Достоевский, раз уж сказал ему о чём-то подобном, наверняка считает точно также. За сутки Коля обегает все окрестные торговые центры. Он заглядывает в каждый ларёк и магазин, оценивает каждую бесполезную мелочь в магазинчиках-островках, закономерно не находит ничего и решает — как и всегда — импровизировать. На подарок Сигме — и подарок, по мнению Гоголя, абсолютно шикарный, у него уходит ровно одна бессонная ночь, после которой он несётся на пары с небывалой даже прежде активностью. Он не то, чтобы думает, что это способно что-то решить, но верит, что может хотя бы попытаться. И когда он опускает на парту перед Сигмой неаккуратно завёрнутый, перетянутый праздничной лентой подарок, когда светлые глаза расширяются в удивлении, когда — улыбка и очаровательные ямочки на щеках, он может с уверенностью сказать, что ни на секунду о содеянном не жалеет. — Спасибо, но… Как ты узнал? — уточняет Сигма, касается ленты пальцами осторожно, словно разрешения у него спрашивает. Коля от его улыбки тает моментально, и ему кажется, что тают все снега-льды вокруг. — Это не важно, — машет рукой он. — Открывай скорее. Сигма улыбается чуть шире, аккуратно за ленту тянет, извлекая на свет ярко-жёлтое пушистое нечто. — Это… Шарф, — понимает он, поднимая на парня изумлённый взгляд. — Я сам связал его, — делится Коля, нетерпеливо перешагивая с ноги на ногу. — Он полностью шерстяной, и я думал за цвет, знаешь, мне кажется, он больше всего тебе подходит. В смысле, это как солнышко и лето, понимаешь? И я узнавал, что шерсть вообще лучше всего в нашу погоду, типа она никогда не замерзает, и там какие-то специиальные волокна… Ты прости, что он такой корявый, я вообще-то научился вязать только вчера и мне кажется ютуб не лучший учитель, но я подумал в общем… Он говорил и говорил — за всё то время, что не находил слов, а Сигма был так близко, смотрел на него и улыбался ему, и Гоголю казалось, что более солнечного момента он не помнил даже летом. — Придёшь ко мне сегодня? — тихо уточнил Сигма в итоге, сжимая в пальцах пушистое колючее тепло. — Да, — отозвался Коля, радуясь, что подарок понравился — и что, кажется, Сигма сможет немного отогреться. — Конечно.