Школьные посиделки

У Дазая не то, чтобы хорошо складывались дела. Пасмурные осенние утра, принудительные походы к школьному психологу, уебанские тесты раз за разом, ежедневные шатания от школы к дому под мерзким ледяным дождём, бессонные ночи, сменяющиеся тяжёлой сонливостью на протяжении всего дня, сложная конкуренция в школе, предстоящие экзамены, подготовка к универу, вечная нестихающая тревога… Он чувствовал себя морально опустошённым ещё с лета, в которое сутки растягивались натрое, а дни, не наполненные ничем извне, топили его в круговороте собственных мыслей. Он думал, что осенью станет полегче, но легче отчего-то не стало, и Дазай с удивлением обнаружил, что сил на школу не осталось вовсе, не говоря уже о какой-либо жизни вне её. Вот и приходилось каждый день заново вырывать собственное тело из апатичного желания остаться лежать, проебать всё, что только можно, умереть, но никуда больше не ходить, — и идти — в реальность, наружу, без какой-либо цели и смысла, сонно и тупо брести по протоптанной дорожке навстречу неизменной скуке и бессмысленности. Эта его сонливость, это окружающее беспроглядное одиночество, очень скоро привели к тому, что он лишь безразлично дёрнул плечами в один из перерывов, когда к нему — ни с того ни с сего — подошел парень из параллельного класса, предложил сходить куда-то вне школы. Чуя Накахара. Дазай знал его имя, но ничем более не интересовался. Даже мотивацией. Дазаю было, в общем-то, абсолютно всё равно: вне школы он ходил от дома до магазина — и обратно, дорога не имела большого значения, потому что мысли были далеко-далеко, так что в итоге… Да, он согласился. Было абсолютно не важно, куда, и не важно — с кем. Дазай чувствовал, что застрял в болоте, из которого не может выбраться, день за днём он интуитивно искал зацепки в реальности и ничего не находил, но уже не чувствовал по этому поводу ничего, кроме усталости. Также просто он согласился на отношения с ним — всего через пару дней после их первой прогулки, где он ходил рядом и улыбался, и смеялся, когда нужно, и что-то говорил, но не мог припомнить ни своих слов, ни слов собеседника. Осаму видел это пустой формальностью — отношения не имели никакого смысла перед предстоящей зимой, перед бесконечной осенней мутью, как не имело ничего в жизни, но он всё равно отчего-то согласился, словно эту внешнюю блёклость, этот убийственный лёд вокруг могли растопить отношения. Он знал в глубине души — и знал изначально, что ничего не выйдет. Вырваться, почувствовать что-то, пусть даже негативное — нет, у него ничего не вышло. Чуя Накахара, именуемый теперь всей школьной общественностью его парнем, не помогал — как не мог помочь никто, но, справедливости ради, не делал и хуже. Дазай думал, что если бы у него получилось хотя бы сделать хуже, это можно было бы считать победой, но… Всё шло своим чередом. Пустота не рассеивалась, но сжималась и давила со всех сторон. Когда он был один, когда они были вместе, когда целовались — даже когда трахались. Дазай много думал об этом. Думал, бесконечно долго лёжа уже после в одиночестве на своей кровати, думал, бредя в школу — ещё более уставшим, чем прежде, думал, рассказывая очередную вымышленную историю в кабинете психолога, думал, отрезвляя сознание новыми порезами, не чувствуя — ничего. О том, для чего в конечном итоге, всё делалось, он узнал случайно. Услышал разговор Накахары и его школьной банды, узнал о значительной сумме с каждого участника, которую разыгрывали. Дазай промолчал тогда, проходя мимо совершенно незаметно, глядя перед собой нечитаемо, кое-как доходя до школьного туалета и приваливаясь спиной к холодному кафелю. Ладно, это не должно было быть важно. Не должно, потому что ему было всё равно, так? Но если ему было всё равно, то почему жить разом стало ещё невыносимее, а в голове уже аккуратно ютились мысли о новых порезах, которые он мог сделать, придя домой? Почему он… — Всё в порядке? Дазай вздрогнул, поднял голову как-то слишком резко. Парень на подоконнике — вот чёрт. Хотя… Спокойный голос, винные глаза, тёмные убранные в хвост волосы, тёмная байка… Сигарета. Ладно, Дазай знал совершенно наверняка, что он не из банды Чуи — ладно. И он помнил… Помнил его имя. Из кружков по шахматам помнил. Федя Достоевский. Точно. Они играли вместе много раз — но никогда не разговаривали. И не то, чтобы он хотел начинать вот так, здесь, когда сердце нездорово стучит от обиды и мысли в слова не складываются. — Да, — с усилием улыбнулся он. — Спасибо за беспокойство. Федя Достоевский тогда ничего не сказал: глянул на него молчаливо, протянул сигарету, несколько раз щёлкнул зажигалкой. Дазай почувствовал тогда смутные отголоски благодарности за это молчание, за то, что парень не стал лезть к нему в душу, но и это хорошее чувство быстро стаяло под напором усталости от происходящего, исчезло вместе с крошечным огоньком в зажигалке, на который смотрел Достоевский задумчиво и тихо. Встреча закончилась с тем, как он смог взять себя в руки — и выползти в школьную реальность так, как и должен был. Словно ничего и не было. Он подумал ещё немного, решая в итоге… Что не имеет это особого смысла, что отношения эти — как и любые другие, стоили ровно столько, сколько стоили для обеих сторон. Чуя получил свои деньги. Он получил — усталость и окончательное выгорание, будто до этого было мало. Дазай не нашёл в себе сил даже порвать с ним, продолжая двигаться инерционно, падая всё ниже и ниже, находя и открывая в себе совершенно новые бездны. Бездны ширились и давили изнутри, Дазай — вежливо улыбался своему парню и делал вид, что всё прекрасно. Чуя Накахара вскоре купил себе скутер — и Дазай был уверен, что в этой покупке сыграла свою роль выигранная сумма, и стал появляться у него немного реже, но всё равно с завидной регулярностью. А потом случилось ещё кое-что. Спустя пару дней Дазай стоял посреди полупустого осеннего двора, удивлённо глядел на горящее нечто, у которого они с Накахарой договорились встретиться. Нечто, что ещё утром было новеньким байком. Ох. Ладно, это… Это было странно. Совсем не то, чего он ожидал от очередного пустого и долгого дня, не то, чего мог в принципе ожидать кто-либо, потому что… Ничего бы не загорелось просто так в дождливый осенний день, верно? А он ничего подобного не делал — хотя стоило бы наверное… Что ж, было ли произошедшее совпадением или нет, но только теперь, глядя в огонь, пылающий в этом абсолютно пустом сером мире, отчего-то напоминающий ему далёкий взгляд винных глаз, он вдруг почувствовал, что, кажется… Ему стало чуть легче.