Когда неравные: отрицание соответствия, совпадения и радости

«Законы, применяемые к людям, не должны быть тождественны к тем, в чьём геноме уродство...»

советник Виет

**** После очередного доклада хотелось напиться, надраться, разбить с десяток ваз и завалиться спать! Стены Инквизиции давили мрачностью, нашёптывая холодные и невесёлые мысли. Вызывал Приор лично: Нарсис, несмотря на долгую службу и не одного виденного люда начальственного, всегда чувствовал лёгкий мандраж. Потряхивало. Дорожил местом или предан работе? Луч света около здания дразнил серо-голубые, немного выцветшие, глаза; ветер трепал начавшие седеть волосы. Щетина, лёгкая небритость... Будет ли Баретти опять кривиться, мол неопрятно? Не то? Всё равно. С Гектором они, старые приятели. Не распространяются. Учились вместе, небольшие такие курсы, что-то вроде военного дела; не армия как раньше, а интенсивное ускоренное обучение. Поступают туда, и полицейские, и некоторые из сановников (младшие как правило). Компания и выкристаллизовалась: он, Гектор, Артье, несколько ребят из Корпуса (двоих уже нет в живых), полицейские: придурок Хэм Бернар, да Марк Жонсьер. Ха! Что так, Марка в конец? Тогда, в бурной юности, граничащей с идиотизмом, он был не то полудурком, не то придурком совсем; страдал абсолютным зазнайсивтвом и вообще не думал ни о какой Инквизиции. Все, кто хорошо до этого знал, так судачили: «Жонсьер? Это тот, который Марк? В силовые структуры? Убейте меня лопатой...», да был Тэд — дядя, уважаемый человек, его ровесник (очень поздний ребёнок у дедушки) и именно ему пророчили хорошую карьеру. На самого Марка никто не ставил: раздолбай, бунтарь, авантюрист, сплетник, любитель странной старой моды и музыки; подозревали даже в некоторых правонарушениях и наркотиках. Семья его богатой не была — тянули как могли... Тэд, кстати, погиб при невыясненных обстоятельствах. Нарсис встряхнулся от старых воспоминаний, ступая к лифтам. Шаги. Окликнули. Стоял Гюлер, подпирал стену и ухмылялся; так, чтобы никто больше не видел. — Добрый день, месье Гюлер. Тишина. Игнорирование. Равнодушие. Дверь открылась. Нужный этаж, звуки ощущались по-другому. Иное освещение. Доклад сам себя не сдаст. Уже пытался не приветствовать этого чёртового шовиниста. Не вышло: умел тот выбирать способов унижения своих оппонентов. Вряд ли оценят, когда псионик, пусть и на высокой должности, публично игнорирует протянутую руку. Руку чистого. Приёмная Приора. **** Лифт. Снова. На панели небольшая логическая игра, стилизованная под девяностые годы двадцатого века. Объяснения. Правила. — Добрый вечер, месье Гюлер. Опять. Тишина. Только раздаются малобитные звуки. Уровень пройден. Новый рекорд всей Инквизиции. Лампочка мигает, бегут по неоновым планкам отдельные полосы. Моргает экран. Из тёмного угла хмыканье и неожиданный, чуть резковатый смех с оттенками заскорузлой, заплесневелой и затхлой, злости. Марк. Смотрит не очень-то добро. —...чего игнорируешь? — взгляд как у кобры, губы бледны; не улыбка: оскал. Гюлер молчал, взирал исподлобья хмуро, держа (по обыкновению) руки в извечном замке; не обращал внимания или делал вид. Гипнотизировал кнопку. Стоп! Жонсьер победно сверкнул глазами, уже убирая палец со стоп-крана. Постукивал по стене, приблизился к противоположной. Свет погас, оставляя только несколько дежурных светодиодов, для ориентации. Только «...не ровня», «ниже», «урод» затравленно слышно на выдохе; почти не слышно сквозь сквозящий в этом голосе страх, ужас. — Можешь ему врезать, — констатировал Марк, всё так же зло и с яростью испепеляя. Лифт не завёлся: у стоп-крана не прошёл таймаут. Чем-то заклинен. Тени плясали по стенам. Настроение Нарсиса упало до минимума, поднималась чёрная ненависть, годами копленная где-то в сердце. — Пошли вы нахуй, оба, — психанул он, — крэп! Блять, я не буду исполнять дозволения одного чистого, чтобы бить другого! Сука! — Дозволения? Что-то новенькое, но опешивший Марк не узнал: капеллан юго-востока растворился, как только они тронулись, потом на каком-то этаже. У пожарного выхода. **** Улица встретила закатом, мокрым асфальтом, тучами и радугой. Погода грозилась опять пролить непрошенную влагу, холодно и так. Форма быстро намокла. Машина сломалась: в Корпусе, как назло, нет свободных, только гюлеровская припаркована рядом. Подождёт. Пробует перекурить, считая допустимую дозу никотина и сколько осталось: курил только качественные, дорогие, единственное, что позволяла себе его экономная натура. Сигара доставляла такое хрупкое удовольствие, вечно зарытое в ворохе бумаг и папок, в диаграммах на экране, в... Тихий смешок, издевательское цоканье. — Подбросить? Нарсис промолчал, упорно прокручивая слова Гюлера, записанные кем-то с фуршета на открытии стелы; и услышанные в лифте — закипала злость, только эмоции, улавленные, шли вразрез, но как бы отдельно. Запутано и малоясно, а сейчас кожей ощущал взгляд. Тоже странный. С примесью превосходства и злости, но оно коркой, иные (настоящие) чувства под. Ощущалась и боль, и стыд, и неуверенность, и... — Не стоит, — ответилось мягче, чем хотелось; собственный голос производил необычные обертона, вибрации, отзвуки: в ответ такие же эмоции, их со стороны понять проще, чем изнутри. — Курить? Лишнее? Гюлер согласился, но пользовался специальным устройством; но Нарсис поделился своими (вложил в руку другую сигару, хотя мог разрезать). От кончика к кончику, так и столкнулись носами, Нарсис опомнился, когда оправил чужую форму. Никто на них не смотрел. —...можно и так было? — Конечно. Передавать огонь от одного табачного изделия к другому: множество разных способов, а так пепел на носу и подбородке, ветерок-позёмка, холодный как игла, игрался с ними. Зато поджигать одну сигару другой, зажимая ртом, это весело. Подъехала машина, но вести... — Сядешь? У меня рука болит. И в самом деле на руке Гюлера была повязка, не совсем заметная с первого взгляда. — Любовница? — Кошка, ненормальная какая-то... Выехали. Автомобиль ехал плавно, играла музыка, к слову, водитель, приехавший сюда, просто собирался в Инквизицию: так часто делали ради экономии. В салоне пахло чем-то восточным: Ганс невольно улыбнулся, смеживая веки. — Естественно, — тихий смешок от капеллана, — у всех нормальные любовницы, а у тебя кошка! Продолжили путь от перекрёстка, но смеялись оба: один трек дознаватель сменял другим, воткнув свой носитель, вдруг зашипел — укусило током по ране. — Болит? Гюлера часто стыдили за погрызенные ногти, сейчас перебинтованная рука (с гладкой кожей) лежала в накачанной и крепкой ладони. «Такой контраст оттенков кожи, удовольствием бы поцеловал, — поймал себя на мысли Нарсис, в принципе ожидая, — но не сейчас, да», только зря. Ганс не смотрит даже, а пси-эмпатия молчит, не может же ж так... — Это вросший ноготь... — сочувствие можно пить, если знать и настроиться на волну. Палец Уэйна безошибочно определил проблему и чуть надавил. — А?.. Скользнула тень обиды и какой-то затравленности, нервных улыбок да суетливости. — У меня псориаз периодически, — Ганс жевал губы и смотрел в пол, — не все хотят таких обслуживать, а... М-да, чистота генома, — новая нервная усмешка, — не гарантирует, что не родишься бедным или больным, или... Нарсис кивнул, мол продолжай, а сам повернулся обратно на дорогу. —...не говорили ещё, вот ты презираешь, — взгляд Гюлера приобрёл крайне испуганное выражение, жуткое даже, — вот тебе в наказание... Это... Тормоза. Поворот. Руки, с псориазом и покусанными ногтями, в других руках. Долгий и участливый взгляд в глаза. Немного эмпатии. Успокаивающие объятия и уверенный шёпот. — Ерунда, тот, кто это говорил, или говорит, — Нарсис понял, что не ошибся, — просто хочет сделать тебе больно. Вот всё. Слёзы в карих глазах: такие же самые, серебряные и жгучие, когда чистый парень искал поддержку и опору в Термитнике; и он её нашёл, однако его и тут доломали. Чёртова семья! И с наполеоновскими планами и жаждой денег, едва юноша заявил, что хочет стать музыкантом. Семья не бедная, но несколько влиятельных личностей там было: Ганса даже пару раз били, сильно, якобы случайно. Пытались подставить новую компанию. У Нарсиса подозрение, что избегать физического контакта, он стал, как раз, после тех случаев. А потом стал копией своих родственников. Стал ли? — Ты не можешь быть в ответе за свою генетику, Пи...рат, — это прозвище вылетело на автомате и почти не возымело действия, но не для эмпатика: кожей чувствовал неосознаваемый трепет, — за свои болезни, за других людей... Понимаешь? За свои поступки и высказывания да... Они сидели близко, но пси-эмпатия подсказывала, что тело Гюлера реагировало как «опасность-опасность-опасность» на любые его действия, связанные именно с пси. Боится эмпатии, но не осознаёт этого? «С кем ты так тесно общаешься? С каким таким настолько мощным эмпатиком, что страшно не только касаться, но и просто быть, но сознательно не подозреваешь?» К сожалению, мало, что известно о влиянии отрицательной эмпатии (даже название странное), направленной во зло и во вред, а уж настолько серьёзной степени? По телу прошёлся холодок: такую силу можно использовать и ради...нет, это слишком, но именно оно и исходило от... Отряд КС возле его дома. Что это? Ганс хотел было сказать, что в случае чего безусловно на его стороне, но за километр видно, что это связано с новыми ограничениями. Из-за пси. Многие слышали высказывание дознавателя, в не совсем трезвом виде (что мадмуазель Рид пришлось напомнить о запахе), о геноме и уродстве. — Я... — Иди! Нарсис не сдержался, слегка пугая, но демонстративно уставился в экран планшета, сказав, что подпишет...после обыска. Было неприятно. Хотелось уехать и пусть сами тут разбираются, а он. Воспоминаниям предался. В бар бы, на удивление ошивались Рид, Стоун и какая-то юная незнакомка, сразу заприметившая Ганса — закипала злость, мало того, что обыскивают, интересно, что найти-то хотят? Ещё и подчинённые притащились и...и? «Крэп!», — и привели какое-то гражданское лицо в форме спасательницы. «Хрен тебе, девочка, — думалось со злой иронией, — он взрослый для тебя, к девушкам не очень и вообще мой... Не отдам!», от души похохотал над собой, с досадой смотря, как они поднимаются. Уехать? Не отрывался давно: мейкап, алкоголь, музыка, шмот; надо ж свои татуировки выгуливать. Скучно, странно, страшно, непривычно и неудобно. Десять минут. Двадцать. Полчаса. Сорок. Сорок пять минут пятьдесят секунд и семнадцать миллисе... Не слышал, как дверь открылась, как потрясённый Ганс тяжело ввалился в машину и стал целовать; куда мог достать, туда и целовал. «Прости я забыл», «как мог», «почему» и «мы потеряли...» накрыло с головой, Гюлер целовался бешено и ласкался неистово, прижимался интимно поглаживая и успев расстегнуть на обоих форму. Тёрся грудью о грудь; и торсом о торс. — Вспомнил, Нарси, — это прозвище отдаётся где-то в душе, в той глыбе льда; слева, — песенка твоя... Пальцы Ганса ловко ласкали капелланские усики, и губы с носом, и скулы; обхватил ладонями лицо, даря сначала дразнящее движение языка, самым кончиком, а потом нежнейшее прикосновение губ, с придыханием и в улыбку. Сместил руки. На колено, но здесь это так правильно и уместно, сексуально: всего лишь поглаживание, лёгкое, оставшимися коготками (он знал как и куда и, что эрогенная зона: такая банальная и ставшая анекдотом давно). Замученный и зашуганный, затравленный мужчина почти исчез, являя грозного и мощного, сурового Пирата, с уверенностью за спиной и разворотом плеч. Нарсис отвечал полной взаимностью, лаская в ответ, они откинули передние сиденья, перебрались назад: один на спине, другой млеет в его руках, восседая на голом торсе; откидывает голову и стонет. — Какой же ты красавец, Нарси, — от воспоминаний, нахлынувших внезапно, ещё потряхивает, но те не успели полностью захватить, может, разминись они, пошёл бы страдать... — Накаченный такой, поджарый, но главное, — резко притянул, — это ты...ты...дашь вылизать своё ушко? Такая внезапность выбивала и отключала мозги, подсказывая, что это было...когда-то...ах! Конечно даст. ****