Кому в Кэртиане жить хорошо?

      Валентин Отто Придд, глава рода и нынешний тессорий с грустью смотрел на старые, заросшие мхом и плесенью стены Лаик. Нет, его пребывание в этом прекрасном заведении не было отмечено чем-то приятным или тёплым, но всё-таки грустно было смотреть, как уходит его эпоха.       Школа оруженосцев не принимала ребят ещё с той проклятой осени триста девяносто девятого года минувшего круга, принёсшей к ним вместе с дождями экс-принца Ракана.       Нынешние молодые дворяне проходили обучением в специальной академии, задуманной ещё десятилетия назад герцогом Алваро, а сейчас успешно основанной его сыном Рокэ Алва первым своего имени королём Талига.       А он, Валентин, почему-то приходил к разрушенному замку среди заросшего парка. Зачем? Знать бы самому. Это безумие началось с ним около полугода назад и явно не собиралось заканчиваться.       Сначала он думал, что его тянуло туда из-за спрятанного алтаря Повелителей. Но вскоре эту мысль отмёл: алтарь принадлежал дому Скал, и Валентину было рядом с ним несколько неуютно. Зато в старой библиотеке или на галерее он чувствовал себя спокойно. Никем не замеченный, не окружённый людьми, постоянно требующими от него каких-то решений, он посвящал себе время, вырываясь из Олларии, иногда сталкиваясь с собственными призраками ушедших лет.       Тогда Валентин и понял истинную причину своих поездок: он скучал по времени, когда не был кому-то обязан, когда ответственность за страну не лежала на его плечах; скучал по мгновениям, когда они все — их набор в загоне — были детьми и основной их проблемой был Арамона, да дурацкие принципы Чести, втолкованные старшим поколением. Тогда ему нравилось быть Сузой-Музой, безнаказанно совершающим проказы. Теперь это время ушло, как и многое с этим Изломом. Остались лишь остов замка, где гуляет ветер, да он сам.       В этот раз ноги принесли его к старой галерее, куда Арамона в наказание отвёл Ричарда, а Валентин искренне пытался помочь… Нет, не другу и даже не приятелю — просто человеку, кого ложно обвинили. Единственный раз ложно обвинили… Ничем особенно не мотивируясь, Валентин сбросил камзол и перевязь и, по старой привычке оглядевшись, забрался на крышу той же дорогой, что и в ту роковую ночь.       Он как наяву видел вечерний сумрак, в котором тогда полз по склизкой от вечной сырости крыше, сжимая в руках свёрток, предназначенный Ричарду Окделлу. Тому самому Ричарду Окделлу, который через пару лет убьёт родовым кинжалом королеву Катарину.       Только в ту ночь они оба об этом не знали.       Осторожно пройдя к каминной трубе, Валентин провёл кончиками пальцев по холодному камню. Он помнил, как цеплялся за её край, чтобы не слететь, пока спускал Ричарду еду и бутылку вина, украденную у пьяного вусмерть Свина. А Ричард тогда наивно просил назвать ему имя таинственного спасителя. И Валентин бы солгал себе, если бы не желал тогда открыться. Это было так заманчиво: одним словом привлечь его внимание, получить его благодарность и, наверняка, попытки наладить дружбу.       Но одна мысль не давала тогда покоя: Ричарду будет нужен Суза-Муза, а не Валентин Придд.       Суза-Муза творит всё, что ему вздумается, проникает в любые места, открыто бросает вызов обществу. А Валентин замкнут и холоден, он никогда не выйдет за рамки приличия. И этот самый Валентин тогда испугался стать тенью построенного образа и только ответил:       — В день Святого Фабиана.        Это была отсрочка. Шанс подумать и найти способ сблизиться с Оклеллом, если стать не друзьями, то хотя бы приятелями. Потому что в то время Валентина привлекал принципиальный, стоящий на своём, твердый и незыблемый северный герцог.       Ричард оказался один среди толпы детей (ныне Валентин использовал это слово, вспоминая прошлое не затронутое болью, что теперь постоянно клубится где-то в душе), чьи родители участвовали в подавлении восстания его отца, и всё же держался он гордо. Однако от взгляда Валентина не укрылось, как тот настороженно смотрел на своих однокорытников, как боролся с собой, желая сблизиться с кем-то и одновременно страшась быть преданным и непонятым.       Может быть это изменило тогда его? Или то, что произошло на Фабиановой площади? А может… чуть раньше?       Тессорий прошёл к краю крыши, перед ним всё ещё расстилался сонный сад. Привычно заросший, тихий. Навечно замерший во времени.       После первой встречи с родными они все вернулись туда. Только вот, с кем встречался Ричард? Почему вернулся мрачнее тучи? Вряд-ли эреа Мирабелла изволила почтить Олларию своим скромным визитом. По всему выходило, что встречался он с Людьми Чести. Или Штанцлером.

***

      На этот раз перед ним стоял не потерянный мальчик, боящийся кому-то довериться. В глазах Ричарда сияло самое настоящее закатное пламя. И Валентин боялся, что он совершит какую-нибудь глупость. Но у судьбы были свои планы, над площадью прозвучал уверенный, чуть ленивый голос:       — Ричард, герцог Окделл. — Валентин замер, затаив дыхание. Он уже слышал этот голос. Знал, насколько невероятному человеку он принадлежал.       — Я, Рокэ, герцог Алва, Первый маршал Талига, принимаю вашу службу.       И Ричард согласился принести ему клятву. Быть может не искренне, но согласился.       И после этого дня назад пути уже не было. Для него, Валентина, Ричард навсегда был потерян. Человек, не ставший для него ни другом, ни врагом. Даже после смерти Катарины.

***

      Вынырнув из неожиданных воспоминаний, Валентин прежде, чем покинуть Лаик, по уже устоявшейся традиции прошёл в библиотеку. Пыльные шкафы с паутиной молча приветствовали его.       Когда Алва создал Академию, то приказал вывезти отсюда все книги и перенаправить в неё, «дабы не тереть ценные экземпляры». Только по какой-то непонятной причине на читальном столе был забыт томик Дидериха.       Пальцы бездумно пробежались по страницам, взгляд особо ни за что не цеплялся — большую часть стихов он знал наизусть, но шуршание не канцелярской бумаги успокаивало.       Тихо ударил колокол. Такое иногда происходило ближе к закату. Обычно с его звоном Валентин спешно уходил, не желая тревожить покой обители. Но в этот раз страстного желания сбежать не последовало. Напротив, появилось давно забытое любопытство. И он пошёл на звон.       Мысленно он уже построил маршрут до старой галереи, но оказалось, что колокол звал его в парк. Пожав плечами, Валентин вышел из замка.       Сумерки по осеннему скоро наползали на землю. Так что если он не поторопится, то искать коня ему предстоит в кромешной темноте, натыкаясь на всевозможные ветки.       Свернув к озерцу, где монотонное «бом» слышалось громче, Валентин замер: у самой кромки воды. Освещаемые неестественным голубым светом, льющимся, казалось, из воздуха, на противоположном берегу стояла группа ребят.       Было бы смешно не узнать их: тот, что повыше, да по задорнее, облаченный в бюрюзовые одежды оруженосца — Эстебан Колиньяр; второй с чисто северной внешностью, так похожий на своего брата — Норберт Катершванц; третий — самый отстранённый Ричард Окделл — не тот, что бегал за Альдо, а совсем другой, с площади Фабиана. А ещё одну фигуру Валентин никак не мог вспомнить.       Юноша явно был ровесником его бывших однокорытников, но кто он? Прямая осанка, волосы чуть выше плеч, лицо молодое и какое-то слишком уж знакомое. Впрочем, мало ли людей он встречал за жизнь?       Все юноши смотрели на воду, но вдруг тот четвертый поднял глаза, они были синими, как сапфир, а взгляд безупречно холодный. И тут Валентина пробил холодный пот: четвертым был он сам.