Ты веришь мне?

Ночь была слишком тихой для мира, едва миновавшего чудовищную катастрофу. Едва слышно шелестела на легком ветру листва, перешептываясь голосом дремлющей Миелики. Луна слабо пробивалась сквозь кроны деревьев, бликами освещая поляну. Эльфийка неспешно шагала по мягкой траве, вслушиваясь в пение ночного леса. После всего, что произошло с ними за последнее время, все они заслужили немного отдыха. Передышку. Покой. Опустившись на поваленное дерево возле небольшой речушки, девушка прикрыла глаза, отпустила сознание, и мысленно провалилась в сладкую, долгожданную тишину. Никто не терзал ее мысли. Не было никакой Абсолют. Они были живы, они победили, они смогли. Ей не было дела до того, что их звали героями, не было дела до того, что их имена войдут в историю и легенды. Ей не было никакого дела ни до чего, кроме покоя. Астарион всегда подходил тихо. За столькое время она так привыкла к этому, что уже совершенно не дергалась, не пугалась, не вздрагивала. Напротив, ощутив руку на своем плече, она лишь блаженно улыбнулась, не шелохнувшись. Лишь коснулась своими пальцами холодной кожи. Он никогда больше не увидит свет солнца и будет вечно вынужден жить в тенях. Она училась подстраивать свою жизнь под ночной образ и знала, что со временем она потеряет свою красоту, состарится и умрет, как и подобает любому смертному существу. Но это было так… далеко. Так далеко, непонятно, и совершенно не нужно сейчас, что об этом она почти не думала. — Давно ты здесь? Дроу качает головой и, открыв глаза, отклоняется назад, опираясь плечом о бедро вампира. Это была их поляна. Небольшой уголок спокойствия, который они абсолютно случайно нашли неподалеку от Врат Балдура и который сейчас имел ценности больше, чем все золото мира. И Катара любила это место. Тихое, спокойное. Их место. Астарион присаживается рядом и смотрит на эльфийку. Убирает прядь белых волос, щекочущих ее нос и молчит, всматриваясь в черты лица, которые он мог бы с закрытыми глазами написать, если бы писать картины он умел. — Что-то не так? Отродье качает головой. Выдерживает паузу, рассматривая шрам на ее скуле, рассматривая отметину чужого клинка, рассекающую ее бровь, рассматривая едва заметное подобие веснушек, которые все вечно почему-то принимали за грязь. — Все больше, чем «так». Ты изменилась. Девушка садится так, чтобы быть лицом к лицу, перекидывая одну ногу через дерево и вопросительно смотрит на Астариона, изогнув бровь. — Ты… другая. Я вижу у тебя вот тут, — он аккуратно едва ощутимо касается подушечкой пальцев щек дроу, — морщинки, когда ты улыбаешься, стали глубже. И эти шрамы… — палец очерчивает контур былой раны на скуле девушки. — Будто бы тоже стали еще глубже. — Хочешь сказать, я старею? — беззлобно улыбается эльфийка. Астарион качает головой. — Мы оба знаем, что тебе еще далеко до этого. — Но мы оба знаем, что это случится. Кивок. Эльф берет дроу за руки, изучая их взглядом. Белое пятнышко молока, разлившегося на левой ладони и такое же на правом запястье. Для той, кто последние месяцы не выпускал клинок из рук, она была слишком красива, слишком прекрасна, слишком неописуема. Слишком нежна для воительницы, слишком добра для той, кому суждено спасти мир, слишком тепла для вампирского отродья, слишком важна для того, чье сердце, как он сам думал, неспособно на любовь. Она была слишком. И все это слишком принадлежало только ему. Нежный, почти невесомый поцелуй касается ее запястья. Астарион не мог вспомнить, сколько раз уже проклинал и себя, и ее за то, что она была такой. Он проклинал весь белый свет даже в этот момент, когда его холодные губы оставляли дорожку поцелуев на ее руке. Она была сложной, волнующей его душу женщиной, ради которой он был готов абсолютно на все. Даже сгореть на солнце. — Забавно… когда-то я первым вонзил бы тебе в грудь нож, чтобы получить желаемое… — тихо шепчет эльф. — А сейчас? — А сейчас я первым брошусь в адское пламя ради тебя. Быть несмертным созданием и всем замершим навеки сердцем любить смертную — его наказание. Никто в этом проклятом мире больше не сможет сравниться с ней — любая женщина будет лишь жалкой тенью. Он прекрасно это понимал. Понимал, и отчаянно старался не считать дни, которые им были отведены. Садясь еще чуть ближе, он целует ее шею. Под тонкой кожей бьется венка с горячей, живой кровью, и, несмотря на путь, пройденный вместе, он с трудом сдерживается, чтобы не вонзить клыки в мягкую плоть. Ее кожа до сих пор пахла сталью и немного нотками свежести после бурного ливня. Как можно было создать настолько совершенное существо? О, Боги, за что вы так жестоко с ним поступили, послав ему абсолютный идеал? Пальцы ненавязчиво скользят под ткань рубашки дроу, заставляя ее вздрогнуть — не от страха или еще чего-то, а от холода. — Тебе… необязательно, — тихо бормочет эльфийка, склоняя голову набок. Она прекрасно знала о том, как он ненавидел телесную близость. Она прекрасно знала о том, какой ценой он приводил корм своему бывшему хозяину. Она прекрасно знала, что он был абсолютно не против, если она захочет восполнять свою потребность с другими мужчинами. Она все прекрасно знала, и никогда не принуждала его. В ответ на ее слова эльф лишь шикает, отрываясь от ее шеи и заглядывает в ее глаза. Пытается прочесть в них то, что она чувствует. Ах, Астарион. Ты — не маг и не ясновидец, чтобы быть чтецом чужих мыслей. Пауза, длящаяся несколько мгновений, обрывается, когда отродье подается вперед, целуя дроу. Пальцы ловко справляются с завязками рубахи, пока он наслаждается вкусом ее губ. Разумеется, он знает, что сперва ей будет прохладно. О, он знает и то, что здесь ей будет не так удобно, как на мягкой перине, но вести ее сейчас в город было бы настоящим преступлением против всего Фаэруна и их двоих в частности. — Астарион… Вампир снова шикает на эльфийку, помогая ей избавиться от ее нелепой льяной рубахи. Им были доступны лучшие шелка города, но его скромная блюстительница мирового порядка предпочитала удобство роскоши.

Смешная. Нелепая.

Невероятная. Его.

Катара не привыкла к тому, что ожидаемый жар от его поцелуев резко контрастирует с прохладой его мертвых губ каждый раз, как касается ими ее тела. Она вздрагивает с непривычки от каждого, пока эльф целует ее тонкие ключицы, чуть ниже, опускаясь к груди, обводя языком твердый от — он надеялся, не только холода — сосок. Он не любил телесную близость. Она была ему противна. Он ее боялся, ненавидел, осуждал хлеще самых благочестивых дев. Но он бесконечно любил эту женщину. Любил ее всю, каждый сантиметр ее тела. Бесконечно любил ее голос, глаза, волосы, изгибы груди и бедер, и разве имел он наглость не уделить ей время? В конце концов, ему вовсе необязательно для этого было в полной мере пользоваться своим телом. Его язык был умел не только в ядовитых уколах, а пальцы были хороши не только для того, чтобы вскрывать замки и резать глотки. Катара теряется. Ей безумно приятно, ей хорошо даже от такой малой доли удовольствия, но… — Ты веришь мне? — Астарион опускается на колени перед дроу прямиком на траву и смотрит в ее глаза. — Астарион, ты… -- Ты. Веришь. Мне? Эльфийка кивает и ежится от дуновения ветра, щекочущего голую кожу. — Тогда не останавливай меня. Пожалуйста. «Пожалуйста». Такое простое слово, которому учат даже маленьких детей, и которое Астарион терпеть не мог произносить вслух. Он неторопливо снимает с ног эльфийки сандалии. Целует лодыжки, и снова смотрит в ее глаза. И, кажется, сейчас в них он видит страх больший, чем у всех невинных девиц и юнош, что он когда-то соблазнил, вместе взятых. Как бы ни хотелось оставить ее в ее нынешнем положении, а самому стоять перед ней на коленях, приходится встать и потянуть ее за собой. Астарион снимает собственный камзол и рубашку, стелет на дерево, так удачно стоящее у реки, и снова возвращается к губам дроу. Руки отродья неспешно скользят по ее телу: очерчивают грудь, контур ее талии, не обделяя вниманием ни один из уродующих ее кожу глубоких шрамов и опускается ниже, к брюкам. Одна пуговица, вторая, звяканье застежки ремня. Ткань ненужного предмета гардероба вместе с бельем с шелестом падает вниз, оставляя эльфийку абсолютно обнаженной. Эльф не помнил, когда в первый раз поймал себя на мысли о том, что они научились говорить без слов. Кажется, в очередном бою, когда один прикрывал спину другого, приходя в самый нужный момент времени безо всяких команд и просьб. Он находил немного забавным, что сейчас они оба делали тоже самое, хотя все бои, хотелось верить, в ближайшее время остались позади. Без его команд и подсказок Катара садится обратно на заботливо подготовленную для нее сложенную одежду Астариона. И видят Боги, ему абсолютно не жаль запачкать эти дорогие тряпки. Вновь опустившись на колени, эльф ведет ладонями по голым ногам дроу. Кожа под его руками тут же отзывается мурашками, заставляя его губы изогнуться в слабой улыбке. Изящная левая нога дроу ложится на его плечо. Его неживые губы с трепетом припадают к внутренней стороне бедра, нежные укусы, никак не ранящие кожу, рассыпаются по самому большому белому пятну на ее теле. Поднимаясь чуть выше, он обеими руками берет ее за бедра, придвигая чуть ближе к краю бревна, чтобы обоим им было удобнее. Полупоцелуи-полуукусы скользят выше. Катара, будто слыша его мысли, отводит правую ногу чуть в сторону. Прохладное дыхание обжигает кожу на бедре у промежности. Астарион старается прислушаться к телу эльфийки, мгновение медлит и ведет языком между половых губ, собирая ее вкус. Нарочито медленно ведет еще несколько раз, откровенно, абсолютно бессовестно давая ему раскрыться в полной мере. Пряная и немного терпкая. Солоноватая. С нотками все той же стали, что он ощущал в ее запахе. Абсолютно любимая и идеальная даже здесь. Он прекрасно изучил женскую анатомию. За две сотни лет успеешь стать мастером во многих местах, а он, в свою очередь, успел вдоль и поперек изучить женщин. У него были эльфийки, полурослицы, гномки, дварфийки, люди. Полные, стройные, сильные, хрупкие. Девственницы и прожженные любительницы секса. Впервые в жизни ему хотелось в полной мере дать женщине прочувствовать удовольствие, счастье и наслаждение. Впервые в жизни он использовал свой опыт по своей собственной воле. Язык с легким нажимом дразнит клитор. Пальцы блуждают по ее телу везде, где могут дотянуться: бедра, тонкие, но крепкие ноги, грудь, талия — он старается касаться ее везде. С губ дроу срывается первый стон. Сладкий, короткий, зажатый, он лишь сильнее заставляет его хотеть слышать еще. Еще громче, протяжнее. Эльфийка выгибается, одной рукой крепко держась за бревно, второй осторожно зарывшись пальцами в густые серебряные волосы вампира. Астарион на мгновение отрывается от нее, чтобы легонько куснуть за бедро, и дроу путается в его локонах куда уверенее. Прекрасно, когда вы можете говорить без слов вне кровавой бани. Ее собственная влага смешивается с его слюной. Чуть помучив самую желанную женщину в мире, Астарион вводит в нее два пальца, помогая ими своему языку. Положение до безобразия неудобное, но дать этому богоподобному созданию валяться в сырой траве он себе позволить не мог. Отродью становится все труднее подавить в себе желание впиться клыками в ее кожу. Отгоняя от себя эти мысли, он слегка сгибает пальцы, стараясь нащупать чувствительную точку, и нарочно меняет темп, чуть ускоряясь. Стоны темной эльфийки становятся громче. Она увереннее хватается за белокурые волосы Астариона и начинает подаваться навстречу его движениям. Она верит. Она отдается ему. С губ дроу срывается громкий стон, когда эльфу удается найти нужную точку. Он вновь меняет темп, замедляясь, лишь для того, чтобы через пару минут снова ускориться. Немного помучить, не давая дойти пика — прекрасный способ сделать разрядку ярче. Его собственное тело отзывается вполне естественно — одежда становится тесноватой, но это когда-нибудь в другой раз. Когда он научится любить ее еще и в этом смысле и найдет в себе смелость отдать себя в ее руки. Когда-нибудь позже. Сегодня он делал свой первый шаг, и был бесконечно благодарен ей за то, что она сделала шаг навстречу. Нарастающая дрожь в ее ногах дает ему сигнал сосредоточиться и держать темп. Стоны эльфийки смолкают, и, кажется, она даже перестает дышать — настолько погружается в свои ощущения, настолько сосредотачивает внимание на том, что умелые руки делают с ее телом. Ее вкус становится ярче. Почти пьянит. О, он был готов поклясться в том, что готов ощущать этот вкус на своем языке хоть каждую ночь! По телу эльфийки прокатывается волной дрожь. Она едва не теряет равновесие, выгибаясь и машинально прижимая вампира к себе еще крепче. Ноги ее колотит, а сама она громко, протяжно стонет. Пальцами отродье ощущает, как сокращаются ее мышцы. И он не сдерживается. Все это — слишком много для одного влюбленного вампира, терзавшего себя вкусом своей женщины. Острые клыки продавливают кожу на внутренней стороне ее бедра, заставляя девушку вскрикнуть от боли и вцепиться ногтями в кожу на плече эльфа. Он пьет ее кровь, обжигающую пищевод всплеском гормонов, горячую, бесконечно вкусную. От удовольствия невольно закрываются глаза, а его сильные руки крепко держат ее, чтобы она не дергалась. Искушение было слишком велико. Слишком сильно, чтобы он мог удержать себя в руках. Астарион с огромным трудом отрывается от нее. Языком собирает тонкие струйки крови и порывисто приподнимается, впиваясь в губы дроу. Катара прижимается к его холодной груди своей горячей грудью и отвечает на поцелуй. Пылко, жарко, покусывая его губы и катая на языке свою собственную кровь. — Я не мог удержаться, любовь моя… — его голос звучит на грани слышимости, когда он отстраняется и ведет носом по ее шее. — Прости. — Все… в порядке, — срывающимся голосом отвечает девушка. — Я люблю тебя. — Я люблю тебя, — эхом отзывается отродье, оставляя последний нежный поцелуй за ее острым ухом. — Одевайся. Не мерзни. Вампир берет с земли ее брюки с бельем, и, удерживая ее за руку, помогает встать и одеться. Накидывать на тело рубашку дроу не спешит, и, крепко держась за плечо эльфа, остается стоять на ногах. — Давай посидим тут еще немного перед тем, как вернемся? — тихо спрашивает она. Астарион лишь кивает в ответ, не говоря ни слова. Любовь бессмертного и смертной обречена на трагичный финал. Она состарится и умрет, а он останется жить с воспоминаниями о ней. О той, кто подарила ему абсолютно новую, прекрасную жизнь. О той, кто наполнила его жалкое существование смыслом. О той, кто не позволила ему превратиться в чудовище. О той, кого он любил больше всего на свете. Их любовь была обречена с того самого момента, как Астарион отринул соблазн занять место хозяина. Их любовь, пожалуй, была обречена с самого начала. Их любовь была обречена на трагичный финал и они оба это прекрасно знали. Но до него у них еще было время.