save your tears

Рео всегда держит его за руку, когда засыпает, даже если они лежат в обнимку — и Наги, конечно, мог бы сказать, что ему не нравится засыпать в обнимку, потому что к утру затекают мышцы. Вернее, он даже пытался об этом сказать, но Рео его не стал слушать. Нельзя думать, что это было обыкновением — не прислушивающийся к нему и к его желаниям или жалобам Рео, нет, но именно в тот раз он предпочел махнуть на него рукой, а потом, словно подумав о чем-то, его тревожащем, резко сдавить пальцами щеки, чтобы чмокнуть легонько — едва ли это можно было назвать поцелуем — в губы. Это произвело на Наги нужный ему эффект: он слегка смутился такой пылкой резкости, а потом отвлекся уже на то, что почувствовал в себе острое желание поцеловать его правильно, жадно сминая покусанные губы. И Рео всегда держит его за руку, когда засыпает — сначала это сильная хватка, словно он тащит его через дорогу, когда светофор горит красным, они очень-очень опаздывают, а Наги выглядит и движется так, словно все время мира принадлежит ему одному. Потом она слабеет, когда Рео начинает проваливаться в сон, застревая в полудреме. Иногда он может что-то бормотать, и Наги слушает его с таким интересом, словно эта болтовня полусонная может иметь какой-то смысл. Как-то он даже пробует ему отвечать, но с таким же успехом можно было разговаривать с раковиной. Потом хватка и вовсе перестает быть хваткой — пальцы Рео разжимаются, и Наги сам держит их в своей ладони, мягко поглаживая большим пальцем сбитые костяшки. Он всегда ложится позже него, позже него засыпает и обычно спит гораздо крепче — легко может проспать до обеда, пропустив все будильники, даже если сам их ставит, и просыпается преимущественно либо от давления веса Рео, оседлавшего его и требовательно стиснувшего плечи, либо от его криков. Но в ту ночь его разбудило всего лишь какое-то легкое шевеление со стороны Микаге. Как оказалось, оно не было совсем обычным. Наги медленно разлепляет слипшиеся будто веки, пустым, бессмысленным взглядом уставясь в потолок, пытаясь понять, зачем проснулся. Затем смотрит вниз, вжимаясь подбородком в шею — голова Рео покоится на его груди, но поза какая-то неестественная, чересчур неудобная. Наги зевает, думая о том, как вообще можно спать в такой, и закрывает глаза. И вот оно снова — шевеление. Такое странное, неправильное, наполненное ощущением чего-то такого, что будто бы просило его не проваливаться обратно в сон, если бы такое было возможно. Наги никогда не был из тех людей, которым легко давалось понимание собственных чувств — и уж тем более чувств других, — но годы совместной жизни с Рео в роли преимущественно наблюдателя научили его распознавать чужие эмоции и лучше понимать их. Пока еще ослабленная сном рука ползет вниз, нащупывая вихрастую, растрепанную макушку, а затем мокрый горячий затылок. Наги слегка хмурится, зарываясь пальцами в его волосы, и замирает, прислушиваясь. Густую тишину вокруг них не нарушает даже для многих домашний звук тиканья часов — Рео терпеть не может всякие посторонние шумы ночью. Так проходит несколько показавшихся Наги, пожалуй, слишком долгими, минут, и все это время он продолжает держать ладонь на его затылке, мягко поглаживая — может, заболел? У Рео очень крепкий иммунитет, и Наги серьезно задумывается, болел ли он когда-то на протяжении этих лет. Пока он думает об этом, тишина ломается — тихий стон со стороны спящего Рео ощущается как что-то пронзительное, как, например, выстрел. — М-м… Рео? — охрипшим от сна голосом зовет Наги. Рео ворочается — больно задевает его локтем, так, что Наги даже издает сдавленное шипение, а потом хрипит что-то нечленораздельное, словно отвечая ему, но этот хрип превращается в какой-то мокрый звук, напоминающий всхлип, и все это сопровождается беспокойным ерзанием… Сейширо слегка тянет волосы на его затылке, пока еще не понимая, проснулся он или нет. — Рео. Он смещает ладонь, убирает влажные пряди волос за ухо — бережно, мягко, и никто не знает, что он может быть таким, что он такой, как и сам Наги никогда не думает об этом: о том, что меняется или ведет себя как-то необычно с Рео. Все, что связано с ним, все, что он делает или не делает — естественное, происходящее само по себе, пусть даже родившееся в импульсе. Наги аккуратно касается пальцами горячей щеки и вдруг замечает, что она влажная. — Плачешь что ли? — бормочет Наги, ерзая, и наконец слабо трясет его за плечо. — Рео… Эй, Рео? Это кошмар? Он чувствует себя растерянно, сбитым с толку — он никогда не думал, что можно плакать во сне — не подозревал даже, что такое возможно. Наверное, Рео снится кошмар? Наги почти никогда не запоминал своих снов, и кошмары ему редко снились так, чтобы поутру он их помнил. — Мх, — выдает Рео, шмыгая носом. А затем взмахивает мокрыми ресницами, медленно, сонно отнимая голову от его груди. Наги смотрит на него встревоженно — мягкий лунный свет, льющийся из панорамных окон пентхауса, полностью освещает лицо Рео, и оно такое помятое после сна… и правда разукрашенное дорожками слез. По глазам Рео видно, что он еще спит, точнее, плавает где-то на поверхности сна, но Наги все равно просит, замечая, что почему-то дрожит от волнения: — Эй, Рео… Иди-ка сюда. Он, наверное, никогда не видел слез Рео — почти никогда. Было и так, что он не понимал, что тот плачет. Он смотрел в его стеклянные, округлившиеся глаза и не понимал ничего — ни эмоций друга, говорящего ему такие ранящие их обоих вещи, ни своих собственных. Ему трудно было понять, что за злостью может скрываться боль. Или что боль может толкать на безрассудные поступки. Но с тех пор прошло довольно много времени — у них бывали и ссоры, и Рео мог хлопнуть дверью в ванную, чтобы через пару минут вернуться и продолжить, и они не всегда могли сразу найти понимание друг в друге, и тогда-то, погружаясь в это, он научился видеть и его, и себя. И влажные дорожки на чужих мягких щеках, и стеклянный блеск фиолетовых глаз. Рео, должно быть, ничего не понимает и не помнит — он зевает протяжно, бормочет себе под нос что-то не очень довольно, но Наги снова легонько тянет его за волосы на затылке, и он, пыхтя, подтягивается так, что их лица оказываются совсем недалеко друг от друга. Сейширо пользуется этим, чтобы положить обе ладони на его лицо и притянуть к себе — ещё ближе, пристально оглядывая, словно изучая. — Ты плакал во сне. Рео удивленно моргает — и только сейчас, видимо, понимает, что ресницы оставляют мокрый след на щеках. Он хмурится, пытаясь отвернуться, но Наги удерживает его на месте, ощутимо сжимая пальцы, и шепчет: — Почему? — Не помню, — выдыхает Рео, и его большие, обрамленные густыми ресницами глаза бегают по лицу Наги уже без смущения. — Наверное, кошмар приснился. Он трется щекой о его ладонь, вдруг слабо улыбаясь, и дразнит, довольно щурясь: — Не знал, что ты такой заботливый. Неужели я тебя разбудил? Сейширо кивает, пожалуй, со слишком серьезным видом, потому что улыбка пропадает с лица Микаге, а щеки под холодными ладонями Наги вдруг ощущаются ещё горячее — это стыд целует его нежную кожу. — Я проснулся, — просто отвечает Сейширо, большим пальцем вырисовывая на его щеках какие-то причудливые узоры, больше для того, чтобы поскорее стереть, размазать эти злосчастные капли, их горькие следы, пока в груди у него наконец тепло-тепло. — Хорошо, что ты больше не плачешь. — Прости, — говорит было Рео, но Наги перебивает его, сорвав хрустальное извинение с теплых губ, целуя неглубоко, едва-едва, чтобы не разбудить, не согнать остатки сна, пусть и не самого приятного. Он жмурится, отстраняясь на несколько мгновений, полных драгоценных звуков прерывисто дышащего Рео, а затем вновь приближается — чтобы поцеловать соленые щеки, так просто, так невозмутимо, будто на все сто процентов состоит из одной только нежности и любви к нему… Рео окончательно расслабляется в его руках, прижимаясь теснее, закинув на него одну ногу, пока Наги, разморенный, наконец смыкает свинцом налившиеся веки, продолжая слабо шевелить пальцами в его волосах, перебирая. ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ Наги просыпается привычно, недовольно жмурясь — от ощущения тяжести навалившегося на него Рео. — Пора просыпаться, — улыбается лучисто тот, тягая пальцами его щеки: довольно болезненно и совершенно бесцеремонно по отношению к человеку, который даже еще не успел проснуться. — У богачей нет времени для отдыха. — Ты больше не плакал? — Наги резко перестает тереть глаза, вспоминая о том, что разбудило его ночью, и смотрит на Рео, наконец фокусируя взгляд. Рео такой домашний и как всегда красивый — в его футболке, с полотенцем, переброшенным через плечо, с влажными волосами после душа. От него приятно пахнет, тоже, как всегда. Наги до сих пор трудно поверить в то, что кто-то тратит столько времени на душ — Рео пользуется не просто какими-то, как он говорит, исключительно американскими шампунями, так еще и кучей европейских уходовых средств, и теперь его с ног до головы окутывает привычный сладко-кислый аромат вишни. Услышав его вопрос, Рео старательно пытается скрыть смущение — усаживается на нем поудобнее, складывая руки на груди. — Я не плакал. — У тебя было мокрое лицо, — безжалостно напоминает Наги и слабо шевелит коленкой, многозначительно пихая его. Лицо его сохраняет серьезное выражение, так что Рео приходится смириться с тем, что у него не получится отшутиться. Он картинно вздыхает, слезая с него, и напоследок любовно треплет по волосам: — Я приготовлю нам завтрак. А ты иди в душ. — Нет… Не хочу… Я только проснулся… — Соблюдать гигиену очень важно! — взмахивает руками Рео. — И, пожалуйста, не забудь взять сменную одежду, я не хочу увидеть тебя голым сейчас. И он выглядит так забавно в этот пахнущий вишней и нежной любовью момент — слегка тронутые цветущим румянцем щеки, гордо приподнятый подбородок, яркая улыбка, едва растягивающая губы, словно сдерживаемая из последних сил, и старая футболка Наги, повиснувшая на плечах… Сейширо фыркает, откидываясь на подушки с преувеличенно несчастным видом. И Рео, должно быть, наивно полагает, что Наги благополучно смоет с себя все эти смущающие его воспоминания о том, что произошло ночью, потому что когда Сейширо появляется на кухне, свежий и проснувшийся окончательно, — хотя едва ли два этих повседневных его состояния можно различить, — он уже и вовсе улыбается от уха до уха, мечтательно напевая себе под нос какой-то старый хит. Наги беглым взглядом окидывает барную стойку — там лежит небрежно развернутый выпуск Nikkei Digital (видимо, Рео успел погрузиться в чтение привычных вещей, но его внимание отвлекла угроза сгоревшего завтрака). Рео не оборачивается, но все равно не без самодовольства комментирует его вид, намекая на то, что он пришел одетым: — Хороший мальчик. — М-м, — неопределенно мычит Наги, подходя к нему со спины. Не обнимает, чтобы не отвлечь, потому что что-то на плите у Рео чересчур угрожающе шипит, но все же в порыве задумчивости касается пальцами его затылка. Ночью он был весь мокрый от пота и горячий, а сейчас сухой и теплый. Наги ловит себя на том, что зачем-то чешет пальцами его загривок, и Рео фырчит, дергает плечами, наконец выключая плиту и разворачиваясь. — Что с вами, господин? Он мягко берет его за запястья и тянет на себя. И хоть у них небольшая разница в росте, Рео все равно смотрит на него сейчас как будто немного снизу вверх — вопросительно и игриво одновременно. Выражение лица Наги едва ли меняется, но ему нравится это — очень нравится, — подносить ладонь к его лицу, касаясь пальцами щеки как будто робко, но на самом деле в этом жесте нет ни грамма стеснения. — Видеть твои слёзы — странно. — Люди иногда плачут или смеются во сне. В этом нет ничего такого. Ты же сам утверждаешь, что я люблю болтать. Наги медленно кивает, будто уже не слушает, ведет пальцами вдоль линии скул задумчиво, и Рео, кажется, млеет, потому что его тело обмякает, и он в приступе беспомощности опирается тазом о столешницу. — И что значит: «видеть твои слёзы — странно». Плакать можно по разным причинам. И даже от удовольствия, чтобы ты знал. И вообще, я же уже сказал тебе, я не… Сейширо коротко улыбается, жмурясь, а потом слегка наклоняется, чтобы прошептать: — Тогда это любопытно.