Но однажды он осознает, что мечта об идеальном мире, о создании рая невозможна, недостижима. Что мечта, к которой он так стремился, на самом деле уже давно не его мечта. Разочарованный и покинутый всеми, Воскресенье придет к нему, и Какавача прижмет его к себе с тающей на губах улыбкой… А потом заберет его с собой далеко-далеко… Туда, где он больше никогда не сможет спать и грезить. И тогда они смогут проснуться вместе — это туманное, тихое место станет их последним успокоением.

Их чувства — не искра, а медленно разгорающееся в сердцах пламя. И Авантюрин всегда дрожит, касаясь и чувствуя чужие касания, потому что его любовь — неутолимая жажда. Она явилась за ним верхом на вороном коне. Вселенная смеется, стыдливо пряча глаза за мерцанием звёзд... Он не боится обжечься. Он боится не сгореть в нём дотла. ...Они никогда не обнажались перед кем-либо так, как их сердца обнажились сейчас друг перед другом, и обожжённые пальцы теперь судорожно касаются краев одежд.

Предательство, что это такое теперь, когда Воскресенье так близко, когда поет для него? Равноценный обмен, или... И снова он чувствует, как дрожат его губы: это что-то неозвученное, едва сдерживаемое, рвется наружу, и ореол света вокруг фигуры Воскресенья сводит его с ума, потому что они оба заведомо знают обо всем. — Верь мне, — отвечает Воскресенье на его пристальный, неулыбающийся взгляд. — Я сдержу слово. Все же главный его секрет Авантюрин так и не выведал.

Воскресенье много говорил о птицах. Особенно о тех, которым не суждено взлететь, так что Авантюрин скоро поймал себя на том, что понимает его. В сыром полумраке тюремной камеры в потухших золотых глазах ангела плескалась такая вселенская печаль, что невозможно было не проникнуться его болью. Они были похожи больше, чем он ожидал, и в конце концов пришли к одному и тому же концу, где их поджидало одиночество, чтобы осознать, что оно тоже было создано — заново — друг для друга.

— Ты ангел? — вырвалось из него прежде, чем он успел себя остановить. Незнакомец вдруг застенчиво улыбнулся, и что-то шевельнулось у лица… Он увидел: маленькие крылышки дрогнули, расправились и сложились, прикрывая горящие смущением щеки. — Я сто тридцать восьмой птенец, — загадочно произнес он. — Я рожден для того, чтобы принести себя в жертву. Но если хочешь, я могу побыть для тебя ангелом. — Только для меня? — Скажи мне свое имя, я буду впредь и за тебя молиться.