Любовь не ведает пресыщения

Он полюбил Ло Бинхэ до всего. До любого другого человека, который мог узнать это имя на страницах его романа, или до того, как ребёнок, рожденный из любви сильной женщины-культиватора и очаровывающего Небесного Демона, даже мог быть зачат. До всего этого был только он, не слишком успешный автор коротких рассказов, и образ в его голове. Самолёт, Стреляющий в Небо, строил его медленно, деталь за деталью, приходящей ему в голову, рассматривая её с разных сторон, решая добавить её главному герою или выбросить; всё, от внешности до привычек. Его любовь не совсем похожа на отцовскую, на родительскую, хотя он привыкнет потом называть Ло Бинхэ сыном так сильно, что ему всё ещё тяжело по-настоящему избавиться от этой привычки полностью, пускай он и говорит об этом только в своей голове и перед Огурцом-бро (отчего последний всегда так забавно корчит лицо его злодея; уморительно). Родители, как ему рассказывали, по крайне мере, испытывают безусловную любовь и едва ли не мгновенную (ложь), и у него не было такого со своим сыном, нет. Он начал любить Ло Бинхэ со временем. Он начал любить его по мере того, как писал, по мере того, как его персонаж, его главный герой развивался, не всегда следуя изначальной задумке. Даже если потом сюжет скатился в откровенно ужасное порно, полное сюжетных дыр, размером с луну, единственное, что никогда не утихало — его гордость к Ло Бинхэ (его любовь к его королю тоже там, но он любил Мобэй-цзюня изначально; он — другой). Он не отец Ло Бинхэ, сколько бы он себя так не звал, он — его Создатель, и это не то, что бы он мог объяснить кому-либо, кроме другого творца, кроме другого, более настоящего, деятеля искусства. Он любит Ло Бинхэ с нежностью, которую можно испытывать к любимому делу; что-то, что дорого сердцу, сколько бы времени не прошло; что-то о чём всегда вспоминаешь с улыбкой. Что-то, что никогда не сможет разочаровать. И это не то, как можно любить другого человека; это более эгоистичная любовь, если он будет честен, направленная внутрь, на самого себя, на самое великое дело его жизни, на что-то, что буквально убило его. Поэтому он не считал, что он — тот, кто может быть первым, кто полюбил Ло Бинхэ. Он знал о Ло Бинхэ со своего второго рождения в своём мире, за сорок лет до рождения Ло Бинхэ, задолго до того, как Су Сиянь и Тяньлан-цзюнь встретились бы, даже до встречи со своим королём. У него другое имя, другие проблемы, и Система, которая хочет его скорее убить, чем помочь — бывали моменты, что он не вспоминал о Ло Бинхэ неделями, окруженный другими людьми с другими именами, которых он так или иначе знал, хотя не должен был. Ло Бинхэ — определённо его первый сын, но не единственный; и здесь было так много людей, которым он нарисовал ужасающую и жестокую судьбу, что он не мог посмотреть им в глаза. И даже спустя столь долгое время, момент, когда он встретил Ло Бинхэ впервые, когда его маленький главный герой находился от него на расстоянии ста шагов, то, что он испытывал, не было любовью. Это было созерцание. Быть может, легкое восхищение и тихое удивление от того, что ребёнок ровно такой и не такой, каким он себе его представлял. Это было спокойствие, как от знания, что ты выполнил всю свою работу правильно и ты можешь провести спокойные выходные, хотя у него не бывало выходных. Это не то, что любой другой назвал бы любовью, но это не значит, что Шан Цинхуа бы желал Ло Бинхэ плохой жизни. И не тем более, что, через еще немного времени, он бы желал ему смерти. Его чувства к Ло Бинхэ, которого он должен звать цзюньшаном, сложны. И просты. Шан Цинхуа не знает, что это, но это не могло быть любовью; Ло Бинхэ заслуживает кого-то лучшего для того, кто бы полюбил его первым. Точно не тот, кого он знает, как трусливого шишу, который присасывается к его драгоценному шизуню (грубо, но справедливо; он знает, как думает его сын). Он не хотел, чтобы Ло Бинхэ знал, он не хотел, чтобы Огурец-бро знал, он не хотел, чтобы об этом знал кто-либо. — В этом не будет смысла, если это сработает, баобэй, — говорит он в своей бессвязной болтовне, так тихо, чтобы культиватор не смог услышать, хотя вряд ли его друг проснется сейчас, он выглядит слишком уставшим. Ло Бинхэ вырос красивым, более красивым, чем он представлял, это почему-то наполняет его теплой гордостью, как будто он приложил хоть к чему-то из этого руку. Он убирает пальцами чёлку со лба, нездорово бледного и сухого, холодного, как у трупа. Ему не доводилось видеть метку Небесного Демона так близко вживую, хотя он мог бы нарисовать её с закрытыми глазами. Шан Цинхуа искренне не думает, что это сработает, когда наклоняется к чужому лбу. И, как и всегда, его мир, будто капризный ребёнок, делает всё наперекор, когда он касается губами алой метки, и он чувствует лёгкий треск в проклятии через прикосновение. Ах, вот оно что. Это заставляет его мягко улыбнуться, шепча так тихо, что он сам едва слышит себя. — Но я хочу, чтобы ты жил, мой любимый сын.

Он всё же любит Ло Бинхэ, как бы ни отрицал этого.