Что насчет перца?

      Он появился в моей жизни внезапно. Постучался однажды весенним вечером и попросил немного перца.       — Мне для фаршированного перца, — пояснил он и улыбнулся собственному каламбуру. На щеках появились две глубокие ямочки, а в уголках глаз паутинками пролегли мелкие морщинки.       Я понятия не имел откуда он взялся, никогда раньше его не видел. Выглянул поверх его плеча и заметил, что в квартире напротив приоткрыта дверь. Проследив мой взгляд, он поспешил объяснить:       — Я недавно к бабушке переехал. Эм… — Он замялся и перенес вес с одной ноги на другую. — Так что насчет перца?       — Заходи, — позвал я его, и он, ни минуты не раздумывая, переступил порог.       Я достал из шкафчика два контейнера с приправами, передал один ему.       — Посмотри пока тут.       Он начал деловито перебирать пакетики и свертки. Какие-то сразу откладывал в сторону, какие-то подносил к лицу и нюхал. А я исподтишка наблюдал за ним. Лет двадцать. Соломенные волосы слегка растрепаны, на лице россыпь бледных веснушек и мелких родинок, в левой брови серебристая штанга. Белая футболка с парой пятен и широким вырезом, рваные джинсы. Я вернулся взглядом к его подвижным рукам, залип на запястье, оплетенном нитью деревянных бусин.       — Сандал? — спросил я, кивнув на браслет.       — Кедр, — ответил он и снова улыбнулся. — О! Нашел! — Он победно поднял над головой пакетик с молотым черным перцем. — Куда можно отсыпать?       — Забирай весь, — расщедрился я. Все равно не пользовался.       Я услышал его «спасибо». И сразу после — щелчок захлопнувшейся двери. А часа через полтора снова раздался стук. Он держал тарелку с умопомрачительно пахнущими перцами. Явно запеченными, политыми сверху ароматным соусом.       — Это тебе, — вытянул он руки. — Спасибо еще раз.       Я взял блюдо и, прежде чем он развернулся, чтобы уйти к себе, выпалил:       — У меня есть пиво. Хочешь?       Так мы стали общаться. Я узнал, что последние десять лет он жил с родителями в Германии, но решил вернуться поступать в родной город, в котором у него осталась только бабушка. Что временно занимается переводами и мечтает увидеть северное сияние. Он цитировал Павича и Хемингуэя. Рассказывал о важности сортировки отходов, японских якудза и о том, как приготовить настоящий венский штрудель.       Уйдя на рассвете, он оставил после себя тарелку с остывшими перцами, недопитую бутылку пива и смятение в моей душе.       Я не заметил, как он занял почти все свободное пространство моей жизни и моих мыслей. Нам было легко и весело вместе. Я учил его варить кофе, он меня — танцевать сальсу. Я сначала поверить не мог, что он всерьез пытается втянуть меня в танец, но противостоять его горящим глазам и жаркому шепоту не получилось. Он поманил меня пальцем, и вот я уже неумело топчусь на месте, наступая ему на ноги под:       — Ну давай же! Отпусти себя! Почувствуй ритм. Вот здесь. — И, касаясь моих бедер, он плавно раскачивал меня, заставляя забывать о приличиях и уводя за собой в мир чувственного танца.       В нем было что-то дикое, первобытное. Он заразительно смеялся, закидывая назад голову, и умел радоваться каждой мелочи. Подвижный, словно ртуть, тактильный до невозможности, он не давал мне возможности перевести дыхание и осознать, что происходит.       Он мог ворваться ко мне в полночь, вытряхнуть из постели и, хохоча, потащить кататься на грохочущем трамвае. Просто потому, что на сегодня этот рейс — последний. Из трамвайного депо мы возвращались пешком прямо по рельсам. Он с довольной мечтательной улыбкой, я — немного опьяненный весенней ночью и им.       Жизнь била в нем ключом. Он и сам был этой жизнью. Спонтанной, необузданной.       Умел замечать детали и учил меня видеть. Мог замереть на ходу, шумно вдохнуть и прошептать: «Чувствуешь?» Я принюхивался и улавливал едва слышные запахи, то цветов, то выпечки, то жженой травы. Его «послушай» заставляло напрячь слух и уловить трель соловья в кустах сирени или нарастающий гул вертолета, через минуту проносящегося над нашими головами.       Однажды мы сорвались на музыкальный фестиваль. Добирались на оленях, чтобы урвать несколько часов живой музыки под открытым небом. Потом, вместо того, чтобы вернуться домой, водили пальцами по вокзальной карте железных дорог, выискивая населенный пункт с самым нелепым названием, и помчались туда. Оказались в несусветной глухомани. Носились по бескрайнему пшеничному полю и, застигнутые врасплох внезапным ливнем, принялись танцевать. Он — как бог. А я — как мог. Он хватал меня за руки, улыбался своими ямочками, и я верил, что с ним я почти всемогущ.       Он скармливал мне свои кулинарные эксперименты.       — Вот тут я шоколад добавил горький. Как тебе?       И я жадно слизывал крошки с губ, пробуя на вкус след от его случайно задевших кожу пальцев.       Лето неслось — не угнаться. Мы тоннами поглощали его любимое мороженое, запивая газировкой из автомата. Лазили по крышам. Вслух зачитывали мрачные стихи никому не известных поэтов. Гадали. Он на ромашках, я — по номерам автомобилей. Мы вступили в отряд городских волонтеров. Сажали с экологами елки. Развлекали старушек из дома престарелых игрой в шашки. Спасали чьих-то котят. Вписывались на закрытые неформальные вечеринки, а на следующий день исцелялись рассолом и классической живописью. Ночами напролет смотрели арт-хаус. Выучивали по новому слову в день. Писали пронзительные любовные письма и бросали их в случайные почтовые ящики. Запускали воздушных змеев. До тошноты раскачивались на скрипучих качелях. И в целом вели себя, словно два сбрендивших подростка, упивающихся свободой и беззаботностью.       Я был очарован им. И не отследил, когда стал — болен.       Заподозрил что-то, когда впервые увидел его во сне. Что именно мне снилось, не запомнил, только проснулся с пробивающим ребра сердцем, ощущением запредельной нежности и крепким стояком.       Я запаниковал. Отрицал свою зависимость. Пытался заняться чем-то еще, отвлечься на других людей, но стоило ему появиться на пороге моей квартиры и, чуть склонив голову, улыбнуться, я терял себя и шел с ним, куда бы ни позвал.       Он уговорил набить одинаковые тату.       — Символ нашего знакомства, — сказал он, и я, заинтригованный, последовал за ним в мрачный подвал в соседнем квартале.       Так на наших запястьях появились идентичные крохотные перцы. У меня зеленый, у него — красный.       В августе мы всерьез принялись за поездку в Исландию, потому что:       — Северное сияние же!       Составляли план, искали информацию, просматривали гигабайты фоток и уже представляли себя там. Мы сидели на диване и в очередной раз корректировали маршрут. В этот раз все казалось идеальным. Он повернулся в мою сторону. На порозовевших щеках появились ямочки, и в следующую секунду он ткнулся мне в губы.       Последовавшее за этим мое «охуел?» прозвучало пощечиной. Робкий восторг на его лице сменился страхом.       — Прости, — прошептал он и, уходя, осторожно прикрыл за собой дверь.       Помню, что завыл и принялся крушить квартиру. Я был в ярости. Считал, что он поступил мерзко. И не понимал, почему мне так невыносимо больно. Я отчаянно упивался отрицанием и гневом, планомерно разнося дом, когда больше всего на свете хотел разнести — его.       Я отключил телефон и несколько дней не выходил из дома. Гнев сменился сомнением. Сомнение — растерянностью.       Он ушел, но никуда не делся. Потому что продолжал занимать все мои мысли днями. И сниться ночами. В снах я прижимал его к себе, танцевал чертову сальсу, которая наконец-то мне давалась, и был счастлив. Просыпался в слезах и скулил от тоски.       Мне не хватало его. Физически. Психологически. Духовно. За три месяца тесного общения он успел забраться мне под кожу, и я не понимал, как теперь жить без него. Мне стало страшно. От формы зависимости, которую успело приобрести наше общение. Оказывается, без него мне уже не дышалось. Стоило копнуть свои чувства глубже, и все встало на свои места: я осознал, что все это время и так балансировал на грани влюбленности. Сейчас же я был готов окончательно принять свое падение. И свою любовь.       Неделю спустя я включил телефон. Среди рекламы, сообщений от друзей и пары звонков от мамы увидел его: «Я люблю тебя. Надеюсь, когда-нибудь ты сможешь меня простить». Я сорвался с места. Выскочил в подъезд и заколотил в дверь его квартиры. Ответом мне была тишина. Чем больше я бился, тем быстрее понимал, что его больше нет. Из смежной квартиры показалась девчонка.       — Нету их, — протянула она, равнодушно выдувая пузырь из жвачки.       Она рассказала, что он уехал в Германию. Забрал с собой бабушку и возвращаться вроде как не планировал.       Я рванул к себе, схватил оставленный на столе телефон и набрал его номер. Услышал ожидаемое «абонент находится вне…» и решил написать сообщение. На следующий день отправил еще одно. Потом — еще. Ни одно из них доставлено не было: российскую симку он, видимо, выбросил.       Меня охватила паника. Я понятия не имел, где его искать. С упрямством мазохиста раз за разом звонил ему, чтобы не услышать ничего нового, и тонул в обволакивающем отчаянии.       Жизнь без него стала пустой. Серой.       Не-вы-но-си-мой.       Я целыми днями лежал на диване, вспоминая наши безумства. Стоило мне закрыть глаза, я видел ямочки на его щеках и умирал от тоски.       Если бы он только написал мне, если бы вернулся, я бы… Я бы наконец-то научился танцевать сальсу. Свозил бы его в океанариум. Приготовил бы самый сложный десерт и скормил ему с рук. А ради северного сияния я бы отправился с ним хоть на край света.       Я бы… Я бы рассказал ему, как сильно он мне нужен. Признался бы, что без него мне — невозможно.       О его странице ВКонтакте я вспомнил в последний день лета. Увидел, что он заходил буквально утром, и дрожащими пальцами отстучал по клавишам: «Я не могу без тебя. Пожалуйста, вернись». Он прочитал мое сообщение на следующий день. Но ответа не написал. И в сеть больше не выходил. Я чуть не разнес квартиру по второму кругу. Поминутно заходил на его страницу, пялился на увеличивающееся время последнего посещения и отказывался верить, что это конец.       А поздно вечером раздался стук в дверь.       — Так что насчет перца? — спросил он чуть хрипло и улыбнулся так несмело, что ямочки на щеках едва обозначились.       Кажется, я едва не умер. Жадно рассматривал его, отмечая, что челка отросла и рубашка новая. А вот драные джинсы — те же.       — Заходи, — шепотом позвал я его, и он, ни минуты не раздумывая, переступил порог.