speaking words of wisdom — let it be ;;

      Джисон из двух предложенных менеджером (читать: скотина, которая не даёт ему замену в лице дорогого и любимого друга Кристофера Бана, но зато даёт рабочую нагрузку больше в раза три, пока не опухнет голова и пока глаза не начнут слезиться от детской обиды [пропуск сериала на канале Дисней — причина крайне важная, чтобы не работать и взять, блять, замену]) вариантов выбирает один из и, наверное, не жалуется: работать в дождливую серую среду вместо пятницы, закупившись предварительно энергетиками, точнее — монстром белым, привередливый какой; всунуть пачку мальборо красного в карман на случай подступающего нервного срыва, порыва разбить пластинку о чью-то голову и желания уйти домой, махнув рукой на прощание, — какой же ответственный, какой же, черт подери, работник месяца, Господи Прости. Почему-то Джисон остаётся работать, наплевав на своё собственное ноющее и визжащее внутреннее альтер-эго, — зарплата, видите-ли, маленькая за то, что сидит каждый день с часу дня до двенадцати — почти — ночи; почему-то остаётся бухтеть и сорить пеплом в маленькую чашечку — кажется, здесь был чай? — почему-то до сих пор сидит третий час на почти разваленном стуле — набор гниющих деревяшек за десять вон с помойки, быть точнее — и… ничего абсолютно не делает.       Абсолютная агония. Ещё честнее — скукотища. Привкус комнатной пыли на языке, уличного воздуха после дождя — противная горечь, оседающая с каждым глотком энергетического напитка; ядовитый желто-белый свет — надо бы лампочки поменять, но этим, конечно, не ему заниматься, спасибо на этом, — скрип от деревянных ножек, тихая, хрипящая музыка из колонок откуда-то из подсобки — точно не свалится кому-то случайно на голову приветливо. Безопасность, типа.       Боб Дилан бы гордился тем, что его голос в старых колонках звучит абсолютно ужасно и до ужаса грустно — бабочки в животе отыгрывают танго, умирают и превращаются в порошок. Аж дышать тяжело.       Или Дэвид Боуи. Ви олвейс крашинг ин зе сейм кар.       Под это хрепящее нечто Джисон готов сам с размаху заехать в дерево, слететь с дорожного шоссе — лишь бы наушники с шумоподавлением на уши натянуть и начать подпевать себе самому под нос лёгким бубнежом, даже если голос прыгает — петь всё равно же не умеет, алло, — выйдет всё равно лучше.       Или, ой, простите-извините, голос легенды незаменим.       Андер преша.       Монотонная работа убивает. Хотя это было его мечтой: что-то спокойное, тихое и безлюдное; редкий приход людей с деньгами в карманах — их одежда всегда отличается от винтажной и от пика моды идущего года, хотя винтажная одежда идущего года переигрывает всех и вся, — лица всегда спокойные, расслабленные. Словно выпили до этого дозу успокоительного — жидкой эйфории, растёртого голимого пустырника — так сеульская жизнь ощущается проще; чуть частый приход людей без денег в одежде анархистов, панков, эмо и готов (или, читать снова: по мнению простых жителей — одежде людей умирающей культуры); копошение в пластинках, которые нужно вечно протирать белоснежной тряпочкой, аккуратно ставить на место и не бить — менеджер даст по лицу и точно не даст отпуск; красота из пинтереста, романтика книжек про подростковую любовь, рок зе ворлд.       К сожалению, Джисон эту работу терпит через силу — искуренный мальборо за углом вечно сырым, грязным, поколотыми бутылками соджу под ногами — не расцарапай себе ноги. Без работы этой жизнь Джисона — сплошь гудящий психоделикой Сеул, усталые лица прохожих (включая соседей по лестничной площадке), точно песни Нирваны на самой грустной вечеринке на планете (где он ни разу не был за исключением школьного дискача под разбавленное вино, доброе утро, дорогая романтизация!). Жизнь джисоновскую раскрашивает Кристофер Бан, любитель приходить ближе к вечеру и уходить ближе к ночи, самых позитивных историй на планете и — собеседник номер один и группа поддержки номер два. Рабочие дни превращаются в своеобразную рутину: половина дня — тишина, остальная часть — громкие разговоры за стойкой продавцов, сплетни в подсобке, молчание за углом с сигаретой между пальцев — не обжечься бы за мыслями.       Джисон думает: спасибо, наверное, хотя бы за это.       А потом отмахивается: время ближе к ночи, Бан спит дома и даже не пожелал утром ранним хорошей рабочей смене ему — Хану Джисону собственной персоной.       Джисон не обижается — так, слегка по-детски дует губы, печатая огромное сообщение, состоящие только из грустных смайликов — точно не обида, честно-честно. Всего лишь хочется позвонить ему, заставить проснуться и проникнуться серой, дождливой погодой — и словить ренессанс, забыть про сон и царство Морфея. Гуд морнинг, саншайн.       Кристофер не виноват — и он это прекрасно понимает. Просто это Джисон, а Джисон — неудачник, не желающий уходить с работы. Платят мало, никакой эстетики из пинтереста, рок зе ворлда. Зато не дом.       Дома пусто, ещё больше серо, прокуренно, мрачно; точно настигающее с каждой секундой прошлое. Ему это не нравится.       Джисон думает: всё равно спасибо — и уходит курить за угол. Под подошвой кроссовок растасканных хрустит стекло — точно его былые надежды, по которым стучали молотком. Неприятно.       Горечь уличного воздуха проваливается в грудь, оставляет неприятный осадок. Жжётся. Или он снова обжёг случайно пальцы, пока чиркал зажигалкой?       Он возвращается — и видит парня, пробегающего взглядом по пластинкам Леди Гаги. Точно не ценитель классики — типа Битлз, Роллинг Стонс, Лед Цеппелин, — зато фанат современной попсы, кантри рока, атмосферного электро в ло-фай плейлистах.       Ну, так Джисону кажется.       Парень выглядит точно герой мелодрам, хэппи эндовских дорам, красивых историй.       Поворачивается лицом и спрашивает Джисона — прямо в нос, слегка забавно хмуря брови:       — А Ланы Дель Рей у Вас нет, да? И даже Мелани Мартинез нет?       Джисон смеётся — и ему кажется, что у парня в глазах зажигаются маленькие звёзды.       — Вы немного опоздали. Районный коллекционер забрал все последние привезённые утром пластинки и собирается перепродать их на днях за удвоенную цену. Хотите попытать удачу и словить у него их раньше остальных покупателей?       — А если дождаться у Вас, предварительно выбив скидку за красивые глазки?       Шутит. А в глазах точно звёзды. 
Или просто у Джисона без очков в глазах свербит — плавают яркие пятна после чёрной, закрашенной неоновым граффити, стены. Снова задумался. Забылся.       Вот и плавают.       — Тогда придётся ждать как минимум понедельника и девяти часов вечера, когда я точно буду здесь и точно не дам забрать их своему коллеге в свою коллекцию безделушек. Если он будет, конечно.       Незнакомец удовлетворённо кивает.       — Я могу оставить свой номер? И это не безделушки.       — Для меня не безделушки только альбомы Секс Пистолс и Аэросмитов. Конечно.       Свёрнутая в два бумажка — салфетка из ближайшего ресторана, — точно богатый кретин, — наспех записанный номер. Имя.       Ли Минхо.       Как созвездие.       А ведь снова шутит. А в глазах у Минхо всё ещё горят звёзды. Всё ещё плавают пятна.       Джисон не романтик, точно-точно — просто почему-то пример им приведённый правдив настолько, что губы поджимает и царапает заусенец случайно от нервов. Ключевые слова — случайно от нервов.       Ощупывает пачку Мальборо, не ощущает пальцами ни одной сигареты — снова задумался и всё докурил. Досадно.       Минхо уходит, а у Джисона какой-то осадок.       Снова тратить деньги на новую. Обидно.       Однако осадок всё-таки, наверное, не из-за этого.

\\\

      Джисон ему пишет — Минхо приходит.       Ровно в девять тридцать вечера, под проливной дождь — сезон, когда хочется максимально сидеть дома в состоянии меланхоличной апатии, грустная душа — со стекающими каплями с чёлки, промокшими плечами кофты на замке.       Минхо приходит, притаскивая с собой купюры, свёрнутые в три, хаотичную энергию, что хочется прыгать до потолка — как бы не разбить лампочки макушкой; покупает сразу несколько — два или три, ирония какая, — пытается сдержать улыбку; не получается — кривая линия губ говорит сама за себя.       Он отдаёт купюры — и протягивает бумажку.       Смотрит пристально, почти не моргает.       На этот раз в глазах ничего нет.       Точнее, есть, но что-то другое. Джисон объяснить не может, но это что-то царапает нутро, заставляет хотеть курить снова.       А сигарета у него последняя, счастливая — перевёрнутая фильтром вниз.       Джисон бумажку разворачивает и взглядом по буквам пробегается.       Концерт, акустика.       И неуверенный голос, задающий вопрос:       — Придёте?       — Приду, — отвечает Джисон на автомате. Задумывается. Стучит ногой по полу. Неприятный гул отскакивает от стен, бьёт по спине — мурашки мелкие, как мошки. — Когда?       — Послезавтра. Вечером. Надеюсь, что понравится.       — Надеюсь, что тоже. Хотя нет: понравится. Лана Дель Рей?       — Аэросмит.       У Минхо в глазах — что-то, что Джисон объяснить не может.       Что-то Джисона дерёт изнутри; царапает органы. Кровоточит.       Сознание из-за этого Джисон потерять даже не против — и очень даже может.       Бан, выглядывающий через несколько минут из подсобки, загадочно хмыкает.       Джисон искуривает сигарету прямо в магазине. Извините, товарищ-менеджер, он спрятался от камеры.

\\\

      Подвал ресторана атмосферно украшен — гирлянда-фитильки, красные свечи на камине; запах хвои, цитрусовых напитков, безалкогольной пинаколады, разлитой в четыре маленьких стакана-шота на небольшую группу людей за барменской стойкой — настоящая химозность, — Джисон морщит лицо; стоящий гул, проезжающий по ушам, приглушённый джаз сверху.       И сцена, с акустической гитарой.       Джисон ждёт — и не знает, если честно, чего.       Джисон оделся по-простому: так, как обычно ходит в музыкальный магазин работать до почти ночи каждый день, улыбаясь менеджеру переодически в моменты особого появления (читайте: сука, дай отпуск, умоляю, хочется на Гавайи); для него не было повода одеваться вычурно, элегантно, супер-пупер стильно. Он пришёл послушать Аэросмитов, как завещал Ли Минхо с глазами-звёздами самому Хану Джисону собственной персоной.       Джисон ждёт — и не знал, если честно, чего.       Мохито, разбавленный джином, царапает приятно горло. Джисон делает глотки, пытается запить ком, резко появившийся со взглядом Минхо, устремлённым прямо на него — и лёгкой довольной улыбкой, что сводит живот — спасите-помогите.       Мохито не помогает.       Стакан хочется разбить о стену. А ещё — курить.       Минхо поёт заезженную классику — Дрим он, — и от его голоса Джисону становится плохо.       В хорошем смысле.       У Минхо в глазах — умирающие звёзды — белые карлики, точно маленькие созвездия, бенгальские огни, которые заметить можно только под резким прищуром — не сломай глазки, красавица; на глубине зрачков полнейший бардак, что-то счастливое, красивое, тянущее, неуловимое почти — нужна хорошая реакция.       Джисон смотрит и слушает — и впервые в жизни не хочет заткнуть уши наушниками.       Синг Виз Ми, синг фор зе ир.       Следом звучит его любимая, такая до чертиков родная, что почти что тошно — Ай донт вонт ту мисс э синг, — накатываются воспоминания, от которых горчит и мутит; Джисон еле дослушивает до конца и позорно сбегает, хлопая стеклянной дверью — лишь бы не разбить и не расцарапать осколками ноги, пожалуйста.       Он курит, и сигарета кажется ему намного горче.       Он курит, и ничего не слышит.       Даже шагов, приближающихся к нему — и остановившихся напротив.       Джисона трогают за плечо. Плечо резко простреливается.       Обжигается.       Надеется, что ожог не третьей степени.       — Вы чего сбежали? — Интонация чуть обиженная, удивлённая. Джисон принципиально голову поднимать не хочет — не смотреть в глаза, не смотреть-не смотреть. — Вам не понравилось?       — Почему? — Джисон тушуется. — Понравилось. Просто… Воспоминания накрыли, от которых я бежал всю жизнь.       Минхо молчит. Минуту, наверное.       И снова спрашивает:       — А воспоминания — это вы о?..       — Былых надеждах и мечте, которые раздробили молотком в мелкую крошку. Ничего, я уже пережил. — Джисон улыбается уголком губ.       Плечи напряженные говорят об обратном — словно его отчитывают на школьной линейке, как среднестатистического хулигана, честное слово.       — Извините.       — Ничего страшного, — успокаивает Минхо, подходит на шаг ближе, неуверенно протягивает ладонь: — Поделитесь сигаретой?       Джисон щупает пачку пальцами — слегка подрагивают от нервов: ни одной не осталось.       Только та, что в зубах зажатая, не подпалённая до сих пор. Снова задумался.       — Ничего страшного, что одна на двоих?       — Ничего. Я не привередлив. Но за Лану Дель Рей до сих пор обижаюсь.       Джисон поднимает голову — и на дне зрачков видит смешинки, точно маленькие, сияющие крупицы снегопада. И смеётся.       Конец лета, а соскучился по зиме.       И снова кажется.       — Я же пошутил. Лана Дель Рей классная. Как и Дэвид Боуи. И Боб Дилан.       И Минхо улыбается тоже в ответ, протягивая зажигалку:       — Не смею поспорить.       Ладони у Минхо отчего-то холодные — Джисону хочется курить в два раза сильнее, когда он случайно задевает его пальцы, слегка царапает заусенец о брелок ключей.       Курить хочется не только от нервов. Понять это чувство он до сих пор не может.

\\\

      — Кристофер Бан, сука, Чан, — цедит Джисон, крошит окурок в маленькую чашку, — кажется, здесь был кофе? — приближается на опасное расстояние к интересному собеседнику номер один и группе поддержки номер два так, что дышит в шею — почти что рычит.       Банчан изгибает вопросительно бровь — точно наглая рожа — и улыбается.       — Я не виноват, что ты не знаешь значения слова «влюблённость». Могу объяснить тебе, к слову, на четырёх разных языках: итальянском — спасибо Хёнджину за рецепт пасты; английском — спасибо, что я его знаю как второй носительский; корейском — первый носительский и… ломаном японском. Какой выбираешь?       — Корейский, чтобы послать тебя вполне понятно на хуй.       — Не ты ли мне сегодня ночью позвонил и орал, что у Минхо, ах ты маленький сталкер, фотки в инсте потрясные?       Конечно не Джисон: нормальный Джисон перед сном курит и спать идёт, закрывая окна шторами — подальше от сеульской агонии, чертовой меланхоличной апатии, что хочется сбежать, уехать, пропасть; этот Джисон сидел, случайно нашёл в инсте профиль и залип на добрые пять минут, за которые прошёл пятьдесят стадий отрицания и принятия.       И — ничего.       Только просто понял, что эти звёзды в глазах Ли Минхо его влюбили.       Или пение — не знает.       Не хочет знать.       Чертова работа, чертов менеджер, чертов Кристофер Бан.       Джисон тяжело вздыхает, прогрызает оболочку самозащиты — отрицать всё равно уже нечего.       — Да, я, и что?       — А то, что, — Банчан разворачивается, на дверь пальцем тычет — этика, нет, черт подери, этикетка — и вполне себе уверенно указывает на приближающуюся фигуру в фиолетовой толстовке, — пригласи его на свидание, ну.       — Нет.       — Да.       — Не буду.       — Будешь. Я заберу пластинки Ланы и Битлов.       — Не посмеешь.       — Ещё как.       Дверь противно скрипит.       Джисон обречённо шипит в ладони:       — Блять, ладно.       Солнце светит прямо в лицо, почти что слепит.       Минхо стоит напротив пластинок совсем другого жанра — надо же, и не Леди Гага, — и мнётся неловко, смущённо улыбаясь уголками губ.       Солнце слепит, — Джисон почти ничего не видит, — но взгляд направленный на него — точно обжигающий через слой одежды, ранящий точно в грудь, разрезающий лезвием прямо в области сердца.       — Порекомендуешь мне что-нибудь?       Они переходят на «ты» так же неожиданно, как искуренная на двоих сигарета становится традицией, обычаем, панацеей; Джисон чувствует себя почти спокойно и.       Влюблённо до омерзения. Некуда девать эти чувства помимо стен квартиры, песен и бумаги пожелтевшей в линеечку.       Это «ты» громоздко пьёт по голове, оглушает, приводит в себя.       И Джисон кивает, руки в карманы сует и щупает пачку белого мальборо — две последние, перевёрнутые фильтром вниз.       Счастливые.       — Только что-то спокойное. Что-то, под что можно хорошо расслабить мозг.       — The Moody Blues. Самый их первый альбом. Или… — Джисон ведёт костяшками к следующему исполнителю, стирает пыль, морщит нос — комнатная пыль кислит на языке, — или Emerson, Lake & Palmer. “Trilogy”. Но рекомендую всё же первых. Романтичнее. Тебе больше подходит.       — Да ну? — Минхо улыбается.       — Ну… да? Их песни — твой вайб. Загадочности. Умиротворения. Могу дать послушать бесплатно. Понравится — принесёшь и купишь. Если испортишь — я разочаруюсь в человечестве и буду плакать до конца жизни. И убью тебя.       Минхо протягивает свернутую в четыре бумажку — слегка розоватый оттенком, вырванный из блокнота для офисных записей.       Приглашение на концерт.       — Снова?       — Я сыграю Металлику. Для тебя. Или попытаюсь Битлз.       — Я разве люблю Металлику?       — Кристофер сказал, что да, любишь.       Джисон думает: убить Банчана сегодня вечером или ночью на улице, почти загородом — ближе к Пусану.       Чёрт бы его побрал.       Но он… не против?       И кивает головой снова — а он точно не болчанчик?       — Приду.       Небо окрашивается в красно-розовый; красивый закат, — из двух нетронутых сигарет остаётся в пачке одна с золотой окаемкой. Счастливая.       Банчана он жалеет. По доброте душевной. Менеджер, сука такая, уволит и не даст ему зарплату.       Должно быть обидно. Но Джисон не обижается, почему-то.

\\\

      Концерт заканчивается, джисоновское сердце, кажется, разбито на осколки. В хорошем смысле.       Осколки неприятно под подошвой трещат; звук отдаленно напоминает детскую съедобную шипучку.       Минхо снова пел — и Джисон не ожидал ничего снова, но.       Кажется, захотел курить. Потому что чуть неиронично не прослезился.       Сеул дождливый и прохладный, слишком активный и слишком апатично-меланхоличный снова, и капли неприятно стекают с чёлки.       Он стоит за углом, привалившись к изрисованной стене, и курткой закрывает сигарету, пытаясь её поджечь.       Минхо подходит бесшумно.       И раскрывает зонт с тихим щелчком.       — Понравилось?       У Минхо в глазах, на самой глубине зрачков — тёмный океан, звездопад. Горящие огоньки, жужжащие светлячки-безумцы.       — Очень. Ты круто спел.       — Это было для тебя.       — Что?       — Это было для тебя, — повторяет чуть медленнее. Тише.       Джисон работает в музыкальном магазине до почти что ночи, плохо спит и курит; не уважает хрипящие из старых колонок голоса легенд, считая это собственным залогом жизни, обожает Queen и ненавидит маленькие зарплаты, на которые не постирать одежду самым хорошим порошком во всём Сеуле.       Джисон — не тот, кому следует верить в любовь и вообще что-то милое по отношению к нему, если честно.       Джисон верит в то, что Анде Преша будет звучать в самых страшных кошмарах — заела, скотина такая, но такая любимая — пока он не сойдёт с ума.       Верит в то, что менеджер (читать: сука, которая пообещала ему зарплату и дать отпуск длинной в почти два месяца в октябре) любит его совсем немного искренне и даже тепло.       Но.       Не в это.       Банчан — это другое.       Но Минхо говорит это абсолютно искренне — и Джисон чувствует, как у него краснеют от смущения щёки.       — Серьёзно?       — Конечно.       Дождь льёт сильный — капли неприятно стекают по лбу.       Губы у Минхо отдают уличной сыростью, выпитым только что лимонадом. Джисон не смотрит в глаза — боязливо зажмуривается, — но чувствует прикосновения на своих плечах, чувствует, как созвездия рваной полосой расползаются по всей спине.       Как сердце разбитое жжётся — и это приятно.       Джисону хочется курить, но не от нервов.       Ощущает он прикосновения нежные — бабочки в животе превращаются в мелкую крупу — вплоть до квартиры.       Nothing Else Matters.

\\\

      Джисон из пяти предложенных менеджером (читать: скотина, которая дала отпуск Банчану намного раньше только потому, что они решили слетать с Хёнджином к Феликсу в гости, хотя договаривались об обратном) вариантов выбирает один из и, наверное, не жалуется: работать в пасмурный четверг вместо жаркой и солнечной пятницы, закупившись предварительно энергетиками, точнее — монстром розовым и чёрным, чего-то не привередливый совсем; всунуть пачку мальборо красного в карман на случай подступающих бабочек в животе, глупой влюблённости, несдержанной идиотской улыбки каждую минутку и секунду, — работник года.       Джисон сидит, развалившись на новом стуле за двадцать вон, слышит звон колокольчиков на двери — точно тихое пение светлячков, маленьких жужжащих созданий — и смеётся.       Из новых колонок доносится Фредди Меркьюри.       — Пойдём покурим? — Минхо подходит ближе и цепляет Джисона за рукав футболки.       — Пошли.       Стена перекрашена в ядовито-зелёный и воняет мерзко — в носу щекотно; Джисон протягивает сигарету, чиркает зажигалкой и берёт себе тоже, растворяясь в никотиновом дыме — панацея, чёрт подери.       Лишь бы спина зелёной не стала.       Минхо неловко мнётся из подсчитанных в голове минут относительно три, пинает мыском осколок — кажется, здесь пили виски, — и выдыхает резко, с присвистом:       — Сыграешь мне что-нибудь на гитаре?       Джисон не понимает.       — А я разве умею?       — Мне Банчан об этом написал в инстаграме и скинул на твой профиль ссылку.       Банчан — сука такая, отдыхающая сейчас с Хёнджином и Феликсом под жарящими лучами, гулом людей радостных, обливаясь холодной водой — пускай надеятся, что не заболеют.       И отправляет ведь кружочки сейчас. Голосовые.       Уведомления отключены — нутром просто чувствует.       А на лице, — сто процентов из десяти, — ни капли сожаления или совести.       Но Джисон молчит, тушит окурок о стену — ядовито-зелёную, кусает губу.       И улыбается неловко:       — Не то, чтобы я умею играть, но…       — Пожалуйста? Но я не наседаю.       Снова молчит. Хмыкает.       — Сыграю. Не против Битлз?

\\\

let it be.