Люцерис закрывает глаза

Люцерис закрывает глаза. Он видит мать. Лицо ее лихорадочно красное, покрытое липким потом, но все равно безмерно красивое и почему-то такое безмятежное в своей явной устали. Она протягивает руку, гладит его по щеке и улыбается. Люцерис не может отвести взгляда от нежных фиалкового цвета глаз, чувствует теплоту объятий и тянется к лицу ее, слово мотылек на пламя, пытается что-то сказать, позвать, закричать… изо рта доносятся лишь неразборчивый лепет да невнятное бульканье. Он видит отца. Отца по крови и отца по имени. Они оба сидят здесь, на кровати матери, держат ее за руки, смотрят на нее — на них — и улыбаются. Их кожа — бархат. Их прикосновения — дом. Люцерис хочет обнять, признаться, как сильно скучает, уткнуться носом в широкую грудь и о столь многом поведать… но слышит жалобное хныканье и чувствует, как соленые капли ручьем стекают по пухлым щекам. Он видит дракона. Маленький, жемчужно-красный, пока слабый; на нем не полетаешь, но он уже роднее этих стен, роднее сбитой из дерева резной колыбели. Сердце колотится где-то в горле, сжимается от любви и преданности, тоски и печали. Люцерис наблюдает, как дракон приближается и игриво прикусывает его палец своими нетвердыми еще зубами. Укол и слабая боль, распускающаяся на ладони, ощущаются резью и пульсацией во всей руке. Как странно. Он видит дядю. Эйгон почему-то младше, чем помнил Люцерис. Младше были и остальные до него, вдруг тяжелой, оглушающей до звона в ушах волной разливается в голове мысль. Перед глазами предстают детские шалости, топот, смешки, лукавый шепот Эйгона, вторящий «Розовый ужас! Розовый ужас!» Так почему же все будто сквозь мутное зеркало? Вот бы сморгнуть туманящее разум марево и разглядеть все яснее, четче, лучше. Он видит брата. Уже шесть лет как Джекейрис в его сознании скорее старший член семьи — и неважно, что разница меж ними всего год, — друг и опора, чем товарищ по играм, но сейчас брат снова предстает маленьким мальчиком с грустными глазами. Соленый дымчатый запах моря и пламени навсегда заседает в памяти знаком скорби и неизбежности. Он застревает в носу, нет, глубже, где-то в легких, и не дает сделать вдох. Люцерис задыхается, а в груди так горько и так больно. Он видит кровь. Много крови, темной и тягучей, алым фонтаном хлещущей из неровного пореза на лице. Блеск стали, звук сапог по песчаной земле, взмах клинка… Люцерис чувствует боль — чужую. Люцерис чувствует страх — свой. Он выглядывает из-за юбок матери, и перед ним — ненависть. Уничижительная, поглощающая с головой и как будто справедливая. И снова все в тумане, и снова свое и чужое смешивается в одно. Боль и страх, боль и страх… Он видит любовь. Странную, неправильную, извращенную. Сильную, страстную, необузданную. Такую родную. Кровь на губах, порезы на руках, улыбки на устах — Люцерис должен чувствовать себя польщенным, ведь ему позволено заглянуть в частичку прошлого своего рода, притронуться к сокровенному. Однако он лишь отводит взгляд, вдыхает соленый морской воздух и пытается понять, капли дождя это на его щеках или слезы. Он видит меч. Блестящая сталь со звоном встречается с другим клинком, ноги в кожаных сапогах мельтешат по земле, вздымая песок, а узкая, но сильная спина заставляет щеки его гореть неистовым пламенем. Люцерис приоткрывает рот то ли от восхищения, то ли от смущения, правда, не говорит ничего. Молчание — лучше тогда, молчание — ближе сейчас. Он видит ужас. Лица всех в тронном зале искажены, как на рисунках неумелого маленького ребенка, на них изумление, паника, ярость, гордость, страх… Как много всего можно чувствовать, когда умирает человек. В этой суматохе ему начинает казаться, что время остановилось, что беготня, крики и вопли — лишь иллюзия чьего-то больного ума. Люцерис и сам не может пошевелиться. Он и дышит с трудом, редко и мелко, будто боится, что кто-то чужой ненароком услышит и закричит, обвинит, нападет. Ему ведомо, что рядом с матерью и отцом безопасно, но, кто знает, что случится потом, когда их не будет уже близко, как сейчас, по правую его руку? Голова раскалывается от удручающих мыслей; вот бы поскорее снова оказаться дома. Он видит смятение. Думает, что вот-вот сможет вырваться из назойливого тумана, разглядеть все лучше, подойти ближе, почувствовать больше. Перед ним чаша с терпким вином и свинья на подносе. И Люцерису кажется, что сейчас вот все наконец встанет на свои места и он по-настоящему увидит. Но слышит перекатывающееся на чужом языке ядовитое «сильный», и ему хочется исчезнуть отсюда, уснуть беспробудным сном. Вместо этого он заливается краской только, сжимает кулаки и срывается с места. В носу — боль, в глазах — на мгновение темнота. Он видит слезы. По оставленному позади прошлому и потерянных где-то там, в нем, людях. И даже блеск золотой короны, клятвы в верности и преклоненные колени не дают ему забыть эти слезы, ее слезы. Люцерис знает, что все сделает, чтобы снова она стала счастливой. Одиночество сменяется надеждой и верой, тренировочный дублет — походным плащом, а страх — решимостью. Люцерис дрожит, ему мокро и холодно, но в голове звенит набатным колоколом обещание, данное матери. Он видит его. Высокого, статного, облаченного в кожу и с клинком за поясом. Эймонд кричит, яростно сверкает глазами, улыбается хищно, а Люцерис взгляда отвести не может. Разум говорит — страх. Сердце бормочет — желание. Глаза кричат — голод. Люцерис рад бы подойти ближе, высказать все, что чувствует измученное сердце, но время тому — шесть лет назад. Он бежит, бежит, летит, быстрее, быстрее… Тьма грозовых туч, пронизывающий до самых костей ледяной ветер, всполохи пламени и слепящий свет. Он несет покой и надежду. Люцерис полной грудью расслабленно вдыхает чистого свежего воздуха и поворачивает голову. Почему-то там, где должна быть боль — пустота. Люцерис не чувствует ни сожаления, ни своего тела, только соленые капли на щеках. Он еще раз задается вопросом, дождь это или слезы? А потом он снова видит мать. Она обнимает его ласково, прижимает к себе крепко-крепко и спрашивает: — Что ты хочешь, чтобы я рассказала тебе сегодня, мой милый мальчик? Ему снова пять. При тусклом свете свечи он замечает ее улыбку. Мать всегда улыбалась ему, даже когда была огорчена. За это он ее бесконечно любил. Не только за это, конечно, но… — Расскажи о Балерионе. Не о драконе дедушки, а… — А о том, что Смерть? Ты точно хочешь услышать это, Люцерис? Он вспоминает отца, тяжелый каменный гроб, скрывающийся навсегда в темной толще воды и кивает: — Да. Мать довольной таким ответом не выглядит, но скрепя сердце рассказывает: — Когда человек умирает, душа его отделяется от тела и отправляется в загробный мир. Хорошие люди свою жизнь там проведут в достатке, любви и радости, плохие же будут наказаны за свои прежние деяния. Люцерис улыбается. Он знает, его отец был хорошим человеком. Но кое-что продолжает тревожить, не давая заснуть. — Смерть — это больно? И… каково это вообще… умирать? Он слышит тяжелый вздох матери и чувствует, как ладони ее обхватывают его лицо, а сама она внимательно смотрит ему в глаза, будто ища в них ответы на какие-то свои вопросы. — Валирийцы верили, что Смерть приходит за каждым из нас, как добрый друг. И что в последний путь она отправляет человека с ценным даром — позволяет ему прожить свою жизнь еще раз. — То есть где-то там все еще живет отец? Он снова стал ребенком? Мать целует его в висок три раза и убирает упавшие на лоб пряди кудрявых волос. — Нет, любовь моя, даже Смерть не всесильна. Прожить жизнь снова означает увидеть свое прошлое — родных и близких, товарищей и даже неприятелей… Всех, кто сделал эту жизнь такой, какая она есть. Была. Люцерис хмурится. — Это что, такое прощание? Мягкие ладони матери нежно гладят его по щекам, пальцами проходясь под такими не похожими на ее собственные глазами. — Да, милый, это прощание. Он снова кивает и улыбается уголками губ. — Тогда хорошо. Раньше мне было грустно оттого, что отец не попрощался с нами. Но сейчас мне уже совсем не грустно! Мать укрывает его теплым одеялом, целует в лоб и задувает свечу. Люцерис закрывает глаза.