Забвение

And believe me My admiration for you hasn't died Он откидывает голову назад и почти касается затылком края бассейна. Женщина, сидящая рядом с ним, легонько проводит длинным острыми ногтями по его обнаженному плечу, царапает за ухом, заправляя за него прядь волос. Он закрывает глаза. — Принести тебе выпить? — мурлыкающий голос откуда-то сверху. Сквозь марево мокрых ресниц он видит бледный силуэт еще одной женщины, которая склонилась над ним. У нее длинные темные волосы, и она очень похожа на… на ту, которую он когда-то знал. — Нет. — бормочет он, снова закрывая глаза. — Тогда может быть съездим в «Девятый круг»? — подключается третья, сидящая на краю бассейна напротив. Ее голос звучит нежно, но немного капризно — оно и понятно. Они не выбирались никуда с тех пор, как он получил это чертово письмо. — Да, «Девятый круг», — оживляется первая и снова царапает ноготками его плечо. — Милый, мы сто лет нигде не были, — она хихикает. — Конечно, я понимаю, что у нас вечность впереди, но скучно же! — Езжайте без меня, — говорит он, не открывая глаз. — Скажите Солу, чтобы отвез и забрал. — Ты ему выходной дал, забыл? — А, да. Ну тогда вызовите такси. — Фу, — морщится женщина. — Там вечно воняет серой. — Здесь везде воняет серой, — говорит он. — Еще не привыкла? Женщины начинают трещать, перебивая друг друга, и он, сделав глубокий вдох, уходит под воду. Звуки здесь приглушены, перед глазами колышется зеленоватое марево, и он смотрит, не моргая, прямо перед собой. Там, в толще воды, пронизанной красноватыми лучами вечного закатного солнца, ему грезится лицо — бледное, обрамленное колышущимися водорослями длинных темных волос. Он протягивает руку, чтобы коснуться морока, и ему кажется, что он чувствует кончиками пальцев холодную, неподатливую плоть. И Он открывает глаза. Легкие словно обжигает огнем, и он выныривает, судорожно ловя губами воздух. Вода в бассейне, растревоженная движением, медленно успокаивается. Вокруг никого нет. Алое солнце, которое никогда не заходит за горизонт, широкими полосами ложится на растрескавшийся мраморный пол. Граффити на стенах словно оживают — огромные буквы движутся, складываясь в имя. — Джей Си, — шепчет он, широко раскрытыми глазами глядя перед собой. — Что ты теперь от меня хочешь? Тихий плеск воды об облупившиеся борта бассейна. Эхо его голоса, мечущееся между бетонных колонн. И как всегда — никакого ответа. Он выбирается из бассейна, подтянувшись на руках, идет к скамейке, на которой в беспорядке валяются его вещи, вытирается полотенцем и набрасывает красный, отливающий рубиновыми отблесками халат. Когда-то он выглядел роскошно, а сейчас больше похож на мантию низвергнутого короля, по которой хорошенько потопталась чернь. Мутное зеркало на стене услужливо показывает ему образ — высокий стройный мужчина, застывший навечно в своих тридцати шести: длинные светлые волосы, бледная кожа, темные круги вокруг глаз и неяркая, но все равно заметная полоса на горле — не вытравишь ничем. Здесь все старались избавиться от вечного напоминания о способе смерти — шлифовали шрамы, перекраивали изуродованные лица, пользовались гримом так, что в итоге становились неразличимыми, как куклы. Бизнес адских хирургов процветал — каждый день новые грешники осаждали пороги клиник, требуя немедленной записи. Он поначалу тоже туда пришел, повинуясь стадному инстинкту, но ему заломили тридцать сребреников. Какая ирония. Он отказался. Стал закрывать рубец шарфами, иногда ради эпатажа носил тонкий серебряный чокер — благо в Преисподней все было не так, как наверху. Здешний сброд — от богатеев до нищеты — оказывался примерно в равных условиях: край вечного заката, бурная ночная жизнь, наркота по грязным подворотням, шлюхи всех полов и мастей, самые идиотские, дикие, странные и извращенные наряды… Хочешь — не хочешь, а втянешься. Тем более если спать больше нельзя. Поначалу он пытался. Ложился, натянув на себя край одеяла, смотрел в потолок и считал овец. Иногда — серебряные монеты, которые с легким звоном падали из пустоты. Дни в Преисподней были условностью — солнце всегда на закате, время не имело смысла. По первости все старались жить как привыкли, но в итоге сдавались. Как ни странно, полное отсутствие сна никак не сказывалось на физическом самочувствии — разве что глюки случались время от времени. Тревожные, напоминающие о прошлом. Он постепенно привык. Освоился. Стал по мелочи приторговывать — серым порошком, выпивкой, девочками… Из социального жилья съехал в полуразвалившийся особняк, кое-как отделал его, чтобы не стыдно было клиентов приводить, но в целом к комфорту особо не стремился. Его уважали и без лишней мишуры. С придыханием говорили: «О, это же Тот Самый». Поговаривали, что даже в Первом Круге, в свите самого Люцифера, им очень интересовались, но пока что не трогали. Он и сам был не готов забираться так высоко, чтобы потом в один прекрасный день упасть и не собрать костей. Самое страшное падение, впрочем, он пережил. Когда забрался на шаткий пенек, накинул петлю на шею и рухнул в пустоту с обвиняющим криком. Его тело нашли оставшиеся Избранные, сняли с веревки, оттащили подальше и оставили, плюнув напоследок. Эту картинку ему показали, когда он впервые переступил порог фильтрационного центра Преисподней — там всех новоприбывших сажали перед экраном и прокручивали перед ними момент смерти и чуть после. Так, чтобы помнили. Он забыть и не пытался никогда. Наоборот — с мазохистким каким-то удовольствием воскрешал в памяти малейшие события тех дней, свои собственные слова, брошенные в любимое лицо, вкрадчивый голос Анны, тяжесть серебра в онемевших ладонях. Тень креста на земле. Капли крови — тяжелые как камни — падающие в пыль. Крик Марии. Крик воронья в ослепительном небе. Все это могло бы вернуться к нему в снах, но он больше не спал. Где-то там наверху был Рай. Место, недосягаемое для всех обитателей Преисподней. Связь с райскими кущами держали разве что в верхушке Ада — если по ошибке в фильтрационный центр попадал праведник, сведения о нем передавали наверх. Там связывались с ангелами, проясняли ситуацию и отправляли заблудшего в Рай за счет райского бюджета. Но такие ошибки случались редко. Слухи о том, что происходит в раю, были противоречивы. В кабаках самого низкого пошиба крутились теории одна фантастичней другой. В салонах классом повыше, где могли оказаться приближенные к Первому Кругу, говорили, что в Раю все то же самое, только наоборот. Идеальная чистота, безупречный сервис, предельная вежливость и пение ангелов по утрам из каждой радиоточки. Там не трахаются, не пьют, не употребляют ничего крепче амброзии и, самое главное, спят. Спят сколько влезет, хотя эта привилегия им особо и не нужна — забываться-то во сне им незачем. Вот этому факту многие в Преисподней завидовали по-черному. Даже пытались изобрести какую-нибудь дурь, которая вырубала бы, как старый добрый сон, но безуспешно. Один его приятель, по имени Абруш, попавший в Преисподнюю за пяток убийств и чрезмерную страсть к выпивке, как-то поведал ему, что купил в «Девятом круге» нечто новенькое — наркотик «Забвение». Решил сначала опробовать его на своем любовничке, ввел ему в вену совсем чуть-чуть, а тот возьми и коньки отбрось. В смысле, помер. Второй раз, ага. И хрен знает, куда попал. Он тогда удивился. Как помер? В Преисподней не умирают. Сюда попадают ровно такими, какими были в момент смерти, и ничего не меняется — души не стареют. Любые раны, полученные в Аду, затягиваются как и не было. Любое оружие используется скорее для морального устрашения — все же, когда в тебя попадает пуля, это больно. Когда в тебя врезается запряженная банши колесница такси — это тоже ужасно неприятно, но можно пережить. Даже если сломана шея и от лица осталось одно воспоминание. А вот так, сказал Абруш. Все, привет. Отключился и больше не встал. Так и лежит в своей комнате, одеялком я его накрыл, Стражей звать не стал. Начнут копать — весь наркобизнес к херам пойдет, а нам это надо, Иуда? Не надо. Просто будь аккуратнее — не ширяйся теперь чем попало. Если про этот эффект «Забвения» узнает много народу, начнутся умышленные убийства. И тогда точно Ад вздрогнет. Разборки, то-се… Гайки закрутят — не выдохнешь. С тех пор он внимательно смотрел новости, которые крутили на обшарпанных экранах на улицах Преисподней, но никаких упоминаний о странных случаях смертей в Аду не было. А спустя некоторое время после разговора с Абрушем на порог его дома пришел Вестник. *** Вестники носят черное. Все абсолютно — от маски, закрывающей лицо, до безупречно начищенных туфель. Маска — без выражения, просто прорезь для глаз и тонкая полоска фальшивых губ. Иуда до сих пор не знает, есть ли за ней вообще лицо. Он стоит в полосе красного солнечного света и протягивает Иуде ослепительно белый конверт. Вестники молчаливы, максимум их возможностей — это глухо и невыразительно поприветствовать и попрощаться. Иуда берет конверт. Его словно окутывает легкая серебристая дымка. Бумага кажется холодной как лед. — Откуда? — спрашивает он, понимая, что никто ему не ответит. Вестник смотрит на него черными прорезями глаз, затем разворачивается и уходит. Иуда смотрит на конверт, затем переводит взгляд на пустынную улицу и поднимает глаза вверх, к оранжевому небу. За углом раздаются крики и выстрелы. Очередная разборка. Иуда поспешно отступает в дом, запирает дверь и, стоя в прихожей, разрывает конверт. Внутри — тонкий листок бумаги, паутинка чернильной вязи, слова, которые складываются в странные, наполненные ошеломляющим смыслом строки. Иуда читает, затем перечитывает, затем сползает по стене на пол, сжимая листок в кулаке. В душе попеременно закипают гнев, страх, боль, отчаяние и глубокий, всепоглощающий стыд. Он ловит себя на том, что плачет, и утирает слезы кулаком. Это слишком… по-живому. Слишком — для живых. Он не должен так реагировать. Но он реагирует. Сморгнув слезы, смотрит на подпись в углу листка — маленький росчерк без единой завитушки. Сердце, кажется, бьется через раз — неровными глухими толчками. Ему одовременно хочется смять и выбросить этот листок, сжечь его в закатном пламени, и поцеловать — прижать к губам, к мокрому лицу, чтобы строчки, написанные ангельскими чернилами, потекли и смазались. Если бы то же самое можно было сделать с воспоминаниями, думает он в отчаянии. Так нет же. Одна из «привилегий» для жителей Ада — никогда ничего не забывать. Он складывает листок и убирает его в карман куртки. Он оттягивает ткань, как маленький камешек. Идет в ванную, включает горячую, как смола, воду, смотрит в обшарпанное зеркало в мутных пятнах. Стирает туман с собственного лица. — Мне нечего тебе сказать, — тихо говорит он, глядя в глаза своему отражению. — Ты и так все знаешь. Зачем это… Зачем вот это все? — он прикасается к карману. — Зачем? Отражение в зеркале затягивается пеленой снова, а затем из тумана проступают знакомые черты. Темные волосы, черные пронзительные глаза, бледное тонкое лицо. Легкая улыбка на губах. — Если ты не придешь ко мне, — шепчет голос из глубин — то ли зеркала, то ли памяти, — то я сам приду к тебе. Ты спрашивал перед смертью, не оставлю ли я тебя… — Оставил, — бормочет он сквозь стиснутые зубы. — Я заслужил. — Пророчество не заканчивается твоей смертью, Иуда. — Иди к дьяволу! — кричит он, взмахом руки стирая испарину с зеркала, и лицо исчезает, но тихий смех еще звучит в его ушах. — Мне придется, Иуда…