Забвение

*** Женщина с длинными темными волосами и острыми ногтями, похожими на алые лепестки, приходит к нему еще раз — с бутылкой красного вина. Иуда смотрит на нее и не может вспомнить имя. Кажется, Эсфирь… А может, Эстель? — Эйнат, — усмехается она, протискиваясь мимо него в дом. От нее пахнет ядреными духами, потом и вином. Тушь размазалась, от помады остался бледный след на полных губах. На ее плечах — мужской пиджак с потеками чего-то белесого на лацкане. В прошлый раз, когда они трахались в бассейне под игривыми взглядами ее подружек, Эйнат казалась ему более симпатичной. — Зачем пришла? — чуть грубее, чем рассчитывал, спрашивает он. Эйнат подходит к кушетке, падает на нее и вытягивает руку с бутылкой вина. — Налей, — капризным тоном говорит она. Иуда не трогается с места. — Зачем пришла? — повторяет он холодно, но женщина словно не слышит. — В «Девятом» сегодня аншлаг — с мигалками привезли какую-то шишку. Диджей откинулся — перебрал с наркотой. Говорят, при жизни звездой был… — она прищуривается. — Красавчик, конечно. Собрал полный зал. Девочки к нему потом в гримерку ломанулись… — А ты почему не пошла? — Иуда со вздохом берет у нее бутылку: все равно не отвяжется, а силой выставлять не хочется. — Да нужен он мне, — она поводит обнаженным плечом, хитро косится на Иуду сквозь пряди темных волос. — Ты, как по мне, куда симпатичнее. Не каждый раз выпадает удача переспать с самим Предателем. — Так меня называют, да? — Он льет вино в тонконогий бокал, и в его глубине дрожит пурпурный отблеск солнца. — А то ты не знаешь, — усмехается она и садится, подобрав под себя ноги. — Предатель, Тот Самый, Висельник, Красавчик… имен у тебя, Иуда, как дерьма в сортире «Девятого». Он протягивает ей бокал. Она манерно берет его и касается края губами. — Не представляешь, что мне стоило достать эту бутылку. — Дай догадаюсь? Отсосала охраннику в лавке? — Бери больше, — смеется она. — Самому хозяину. Он делает глоток из бутылки. Вино на удивление неплохое. Напоминает то самое, которое он пил у Ханны и Золтана. Примерно миллион лет назад, а может быть, миллион лет и один день — в безвременье кто ж считает… — Хорошее, да? — Эйнат с наслаждением допивает бокал и протягивает его за новой порцией. — В общем, мы с тобой заслужили приятный вечерок, тебе не кажется? Он невольно касается кармана, где до сих пор лежит сложенный вчетверо листок. Больше всего на свете ему сейчас хочется лечь, задернуть рваные шторы и закрыть глаза. Пусть не спать — но попробовать перебить одни воспоминания другими. Кровь, боль и смерть задвинуть в угол любовью и желанием, горький вкус предательства смыть нежными словами, сказанными шепотом, губы в губы, на узкой походной койке, под рваным армейским одеялом. Может быть, тогда хоть что-то изменится… Эйнат улыбается. — Снова о нем думаешь? — Я… — Да можешь не отвечать. Все равно он — где-то там, в гребаном раю, в компании своего всемогущего папочки, девственниц и монахов. Какая разница, — неожиданно жестко говорит она, — простил ли он тебя? Он там, ты тут. Между вами — пропасть размером с вечность. Да насрать ему, терзаешься ты моральными муками или гуляешь на всю катушку. Мне больше нравится второе. — Ты же прекрасно знаешь, — он снова делает глоток, — что наше проклятие — никогда ничего не забывать. — А я и не говорю, чтобы ты забыл. Просто придавай этому меньше значения, вот и все. — Смешно. — Эта музыка будет вечной, — она закатывает глаза. — Может, допьешь вино и трахнешь меня? — Может быть. Иуда разворачивается и идет в спальню, Эйнат следует за ним. Она сняла туфли, и ее шаги почти бесшумны. Ему не хочется трахать ее, но он знает: в эти минуты у него никогда не бывает видений. Его никогда не посещают воспоминания. Лицо того, кого он любил по-настоящему, никогда не возникает из пустоты. Сильнее секса — только забвение от «Забвения». — Ты слышала что-то о новой дури? — спрашивает он, когда все заканчивается. Женщина лежит рядом, ее голова на его плече, волосы взмокли от пота, а тушь окончательно размазалась, делая ее лицо похожим на клоунскую маску. — О какой еще дури? — Говорят, от нее умирают, — он смотрит сверху вниз, она запрокидывает голову и глядит на него, нахмурившись. — Чушь какая-то… Кто тебе сказал? — Да так, один парень, — уклончиво отвечает он. — Неважно. Дурь называется «Забвение», Ничего не слышала об этом? Она, все еще хмурясь, задумчиво водит по его груди острыми ногтями. — Может быть… Что-то такое припоминаю. В «Девятом» шепчутся, но знаешь, слухи эти… Тут не поймешь, где бред, а где правда. Я краем уха слышала, решила — херня. — А что говорят? — Ну вроде как один откинулся. Или даже трое уже. Но ты же понимаешь, это невозможно… — В Преисподней-то? — фыркает он. — Все возможно. Тут времени с лихвой, чтобы сделать что-то, что перевернет всю эту адскую трясину с ног на голову. — Ты думаешь, это кому-то нужно? — Она привстает на локте и с интересом смотрит на Иуду. — Думаешь, не просто так? Кому-то приспичило вернуться к жизни, а не имитировать, когда и жить не получается толком и сдохнуть? Эйнат умнее, чем кажется. Иуда и сам задумывался об этом, но не решался ни с кем обсудить. Абруш упорно отказывался развивать тему да и вообще последнее время пропал с радаров. — Тот, кто создал «Забвение», рискует навлечь на себя огромные проблемы, — осторожно говорит он. — Мало того, что дилеры начнут нервничать, так еще и последствия непредсказуемые. В Аду начнутся убийства. Народ бучу поднимет. Верхушка вообще нас всех под одну гребенку закатает, если поймет, что дело вышло из-под контроля. Эйнат задумчиво кивает, накручивая прядь его волос на палец. — Хочешь, я попробую выяснить? — вдруг предлагает она. — У меня в «Девятом» есть кое-какие связи… Может, получится узнать, кто за этим стоит. — Это может быть опасно, — говорит Иуда. Она пожимает плечами. — Ну, знаешь, хуже уже не будет. Как-нибудь справлюсь. В ее голосе звучит горькая усмешка, и Иуда цепляет Эйнат за подбородок, поворачивая лицом к себе. — Как ты умерла? — спрашивает он, глядя в темные, поплывшие глаза. — Передоз схлопотала, — отвечает она почти моментально. — Не задумывался, почему у меня тату на сгибах локтей? — А… — Вот так. — Следы некрасивые, — задумчиво говорит она, рассматривая рисунки, обвивающие ее руки. — Шрамы остались даже. Выводила их вечность, наверное, но бестолку. Пришлось забивать. — Это было больно? Она смотрит на него сквозь пряди темных спутанных волос, и Иуде стоит больших усилий не отвести взгляд. — Тебе было больнее, — наконец тихо говорит она, и эти слова заставляют его вздрогнуть, как от удара наотмашь.