Забвение

Если ты не придешь ко мне, тогда я сам приду к тебе. Эти слова звучат в ушах Иуды, когда он, расталкивая толпу, бредет по грязной улице к «Девятому кругу» — самому злачному месту во всей Преисподней, даже для Ада слишком. Здесь собраны все пороки человечества, которым смерть их носителей даровала немыслимую силу — тут жрут, пьют, врут, воруют и прелюбодействуют как не в себя, разве что не убивают… пока что. Он думает о письме, которое так и лежит в кармане куртки. Джей Си без единого упрека, без единого слова обвинения поставил его на колени — снова, но не затем, чтобы вымаливать прощение. Он писал, что если Иуда захочет — особенно подчеркнув это «захочет» — то его проводят в Рай. Приведут к нему. Спустя столько времени им просто жизненно необходимо поговорить. Кому это — им? думает Иуда. Джею Си, может быть? Что он еще не прояснил для себя? Он же пророк, черт подери, ему должно быть известно все — ему было известно все еще до того, как они встретились в той жизни. В посмертии он вряд ли перестал быть пророком. И вину Иуды, его боль, страх, отчаяние и решимость сделать роковой шаг он читал как книгу. Даже сейчас. И кому он должен был дать ответ? Заорать в небеса: «Джей Си, я готов, трави ангельскую лебедку, поднимай меня!»? Или дождаться Вестника и всучить ему ответ в запечатанном конверте? В нем опять поднимается злость, которую не перебить ничем: никакое раскаяние не в силах победить это темное чувство. Он по-прежнему винит Джея Си — ведь это он выбрал Иуду на эту гибельную роль. Предрешено, ха. Хитрый ход, если хочешь избежать объяснений. А они нужны, эти объяснения? Иуда на мгновение останавливается и закрывает глаза, поток людей, орущий, воняющий, смеющийся, обтекает его как река забвения. Сейчас хотя бы можно смириться с воспоминаниями, а если появятся новые факты, сможет ли он вынести их? Если все же мистический флер спадет с Джея Си, как рубашка с его узких плеч, сможет ли он сказать, почему именно я? — Ты че застыл, блять? — грубый голос возвращает Иуду в реальность. Его толкают в плечо, и он резко оборачивается, сжимая кулаки. Капюшон соскальзывает с головы, и пряди светлых волос, выбившиеся из резинки, треплет горячий ветер. Лицо перед ним, изукрашенное шрамами, мгновенно меняется. — Извини, Пре… Иуда, не признал. Иуда смотрит, как человек растворяется в толпе, которая вливается в распахнутый зев «Девятого». Оттуда доносится гул басов, сотрясающих нутро. Он останавливается перед входом и отходит чуть в сторону, пропуская людской поток. На него косятся, но никто не решается заговорить. Откуда-то из темноты появляется человечек — низкорослый, невзрачный, одетый в какую-то немыслимую хламиду, сотканную, кажется, из одних заплат. Он притирается ближе, нервно озираясь, и тянет Иуду за рукав. — Это самое, — он прочищает горло. — Я слыхал, ты ищешь «Забвение»? Иуда вздрагивает. — Откуда ты… — Неважно. Пошли со мной. Не будем глаза мозолить. Человечек, постоянно оглядываясь, торопливо бежит за угол, в темный закуток между зданием клуба и заброшенным домом, исписанным похабными граффити. Иуда идет за ним, но останавливается у входа в проулок. — Да брось ты, Красавчик, — хрипло смеется человечек. — Никого тут нет, а ты меня, ежели че, одним пальцем… — Что тебе нужно? — Иуда делает шаг в темноту, воняющую блевотиной. — Кто тебе сказал, что я… — Кто надо, — отрезает незнакомец. — Неважно. Короче, — он лезет за пазуху, и Иуда невольно напрягается. — У меня для тебя есть кое-что. Он достает из-под хламиды тускло блеснувший пузырек — маленькая колбочка с сургучной пробкой, внутри — нечто черное, густое, похожее на смолу. — Вот. Чистое «Забвение», одна доза. Шестьсот монет — и она твоя. Иуда ошеломленно смотрит на человечка. — Ты хоть знаешь, что это такое? — спрашивает он, кивнув на пузырек. Человечек поднимает его вверх, крутит в пальцах, прищурившись, разглядывает на просвет. — Конечно, — отвечает он. — Самая лучшая дурь во всей Преисподней, мать ее за ногу. Кайф неебический. — Он придвигается ближе и выдыхает Иуде в лицо: — Ты просто засыпаешь, чувак. Засыпаешь и все. Никаких воспоминаний. Никаких страданий. Круто, а? — Просто… засыпаешь? — ошеломленно переспрашивает Иуда. — А ты как думал? Помираешь, что ли? Не, чувак, это все байки недоумков. Раздули, понимаешь, сенсацию. Да и сам посуди, ну помрет кто от этой штуки — куда он попадет? Где такой специальный Ад для избранных, а? Нет такого Ада — потому что и смерти тут нет, смекаешь? Не, братишка, это только сон — долгий, не спорю, но кайфовый нереально. — Почему я должен тебе верить? — Иуда сует руки в карманы, отступает на шаг. Человечек не выглядит слишком надежным. Более того — глаза у него бегают даже сейчас, когда никого, кроме них, в этом занюханном переулке нет. — Ну не веришь — не надо, — незнакомец демонстративно запихивает пузырек за пазуху. — Я как есть говорю, смысл мне врать. Уже знаешь сколько народу попробовало? — Только никто из них не скажет правду. — Спасибо, кэп. Но я головой ручаюсь — спят они, как суслики. Не померли, а спят. И не видят снов. А как проснутся… — А они проснутся? Человечек запинается на мгновение. — Ну, есть такой вариант… В общем, никто не знает, сколько сон этот продлится. Может — день, может — вечность. — Если вечность, — говорит Иуда, — то чем этот сон отличается от смерти? — Сложные ты вопросы задаешь, Красавчик, — сокрушенно цокает языком незнакомец. — Короче, я все сказал. Будешь брать? Нет, так у меня там, — он машет в сторону «Девятого», — еще желающие найдутся. — Кто создал «Забвение»? — спрашивает Иуда, наступая на человечка. Тот вжимается в стену, вертит головой и поднимает обе руки, сдаваясь. — Так я тебе и сказал… Кто ж его знает. Мы, дилеры, народ мелкий — нам спускают товар, мы его реализуем. Та кому я рассказываю, сам все знаешь, — человечек хихикает. — Давай без рукоприкладства, лады? Понятия не имею, кто эту шнягу изобрел, но это пушка. Решай сам. Видя, что Иуда замер, человечек торопливо добавляет: — Не хочешь щас — подумай, встретимся тут позже. Или пришли Вестника — этот жучара сам меня найдет и передаст от тебя весточку. Тебе скину пятьдесят монет, так и быть. Не успевает Иуда ответить, как незнакомец проворно ныряет ему под руку и мчится к свету. Его тут же поглощает толпа — засасывает, как черная воронка. Иуда медленно выходит из переулка, щурится на яркий неоновый свет. Видимо, у Эйнат получилось только растрепать всем вокруг о его интересе к «Забвению», а никак не выйти на след создателей. Что ж, этого стоило ожидать. Если дилер не врал, новая дурь становится популярной. Узнать бы, есть ли те, кто проснулся? И что с ними сейчас? Вдруг они действительно ничего не помнят? И жизнь здесь больше не кажется им бессрочной каторгой, бесконечным круговоротом одних и тех же движений, поступков, последствий… Вдруг им удалось вырваться из этого круга и начать жить заново, пусть и в посмертии? С чистой памятью и чистым сердцем? Иуда думает об этом, пока пьет дешевое вино за стойкой «Девятого», отбиваясь от проституток обоих полов, пока обсуждает с толкачами цены на серый порошок и вяло присматривает перспективных мальчиков и девочек для выгодных сделок. Ему совершенно не хочется этим заниматься, но раз уж он некоронованный король Преисподней — надо соответствовать. Джей Си говорил, что в нем есть свет — так вот, это правда. Свет неона, горящих факелов, тусклое сияние стали, влажный блеск пота и крови — свет, который он заслужил. В него верят отбросы, его уважают мерзавцы, по заслугам и награда, верно? Какого черта, думает он, Джею Си приспичило видеть его именно сейчас? Почему не раньше, не позже, или вообще никогда? Забыть тебя не получится, так хотя бы можно не вспоминать о тебе чаще, чем каждое мгновение, проведенное здесь, в Преисподней? Иуда зло стряхивает с плеча чью-то липкую руку и идет на выход. Музыка долбит по ушам, басы качают пол, блики стробоскопа лупят во все стороны, превращая танцующую массу в набор статичных картинок. Выбравшись из душного нутра «Девятого», он идет в сторону оживленной улицы и останавливается у мусорного бака. И нашаривает в кармане скомканное письмо.