Рубрика "эксперименты"

Книгу нашел сам Альбус. Полдень плавился от жара, а грозовые облака тяжелыми гроздьями собирались у горизонта; дождь запаздывал. Густой сиреневый дух витал в саду, но Альбус и без того был заворожен, и все последние недели — со дня их с Геллертом знакомства, — пребывал в странном подобие сладкого кошмара. Очевидность своих терзаний Ал разобрал быстро, едва ли не на третью ночь, проснувшись с бешено колотящимся в горле сердце и немеющими кончиками пальцев. Сна он не запомнил, вернее, запомнил лишь обрывки ночного видения, но и этого хватило, чтобы утром покраснеть от простого рукопожатия. Благо, Геллерт, кажется, ничего не заметил, спеша поделиться с ним своими яростными мыслями, что бежали в нем быстрее слов. После завтрака они расположились на веранде, но из-за влажной духоты снаружи было не продохнуть, и в череде недолгих раздумий Геллерт предложил переждать солнечный пик в библиотеке Батильды. — Сможем поработать в тишине. К тому же, тетушка всегда поддерживает там нужную температуру заклинаниями, чтобы ее коллекция не попортилась, — улыбнулся он, расстегивая верхние пуговицы рубашки и в третий раз накладывая на себя охлаждающие чары. Помогало слабо. Альбус отвел взгляд от острого выреза его ключиц и заторможено кивнул. В библиотеке оглушительно пахло грозовым духом и сладостью сада: крупный куст белоснежных цветов рос прямо под окнами, натружено перевалившись за низкую каменную ограду. Руку протяни — и коснешься увесистых соцветий. Сорт был Альбусу не знаком, но тяжелые бутоны сплетались густым кружевом узора в пушистые шары с детскую голову величиной. Переступивший порог Геллерт потянул носом воздух, оглушительно чихнул и легким взмахом палочки запер окно. — Как на кладбище, — пробормотал он неясное, и подманил ближе топкую деревянную лесенку, нацеливаясь на верхние полки. — Поищи в преданиях, ладно? Они вон в том шкафу. Альбус и сам легко здесь ориентировался. Он часто бывал в библиотеке мисс Бэгшот, отпрашиваясь у матери и прикрывая интерес домашними заданиями на лето. На самом деле, желание у него было лишь одно — остаться на время в одиночестве без назойливого внимания Арианы и вечного недовольства Аберфорта. Воспоминания о матери отдались болью в груди, и Альбус поспешил к книжному стеллажу. Он не слишком надеялся найти здесь что-нибудь серьезное, но Геллерт не оставлял попыток, а Дамблдор был рад потакать ему в любой малости, лишь бы остаться рядом. Забавно, а ведь когда-то он сбегал сюда совсем для иного. Книга попалась ему совершенно случайно. Едва коснувшись корешка, Альбус понял, что она тут не иначе как по ошибке. Книжечка была тонкой, затянутой в красноватую, выгоревшую на солнце кожу, и лежала сверху поперек ровных стопок. Обложка оказалась пустой: ни автора, ни названия, лишь по углам ветвились истершиеся золотистые узоры похожие на виноградные лозы. Заинтересованный, Альбус взял ее в руки, покрутил и осторожно раскрыл. Среди страниц не было закладки, но книга поддалась легко, словно кто-то привил ей память раскрываться именно здесь. Альбус, близоруко щурясь, вгляделся в цветную гравюру, и в следующий же миг, громко охнув, выпустил находку из рук. Геллерт обернулся на звук, шатко балансируя на самой верхушке лестницы. — Что?.. Нашел что-то? Альбус почувствовал, что неудержимо краснеет. Гриндевальд птицей слетел по ступеням и пружинисто подошел к нему, присел, коснулся книжного корешка, подтянул к себе, склонившись. Светлые волосы упали ему на скулы, удлиненные передние пряди защекотали угол губ. Альбус замер как соляной истукан, пялясь на его тонкие белые руки, медленно листающие книжные страницы. — О! — только и сумел выдавить словоохотливый Геллерт, не отрывая взгляда от очередной откровенной гравюры, на которой мужская и женская фигуры были сплетены подобно двум бескостным змеиным туловам. — Не думал, что тетка интересуется чем-то подобным. Он медленно выпрямился, держа книгу на отлете. Взгляд, прикованный к зачарованному рисунку, искрился неясной эмоцией. Геллерт пролистал несколько страниц, скользя беглым взглядом по строкам, а после нахмурился, поднимая на Альбуса удивленные глаза. — Это… Странно. Неужели и правда может быть чем-то приятным? Дамблдор промолчал, вглядываясь в его чистое какое-то по-детски невинное в этот миг лицо. Выражение удивления до ужаса шло Гриндевальду, придавая его облику религиозной ангельскости. Альбус длинно втянул носом воздух и попытался забрать у друга находку, но тот отступил, уводя книгу из-под ладони. — Нет, погоди, — пробормотал Геллерт, рассеянно отводя вьющиеся пряди за уши. Поманив Альбуса за собой, он быстрым шагом добрался до широкого рабочего стола, стоящего посередине комнаты, и упал на скрипнувший стул. Дамблдор, уже уловив его нетерпеливый интерес и беззвучно ругнувшись, проследовал за другом, призывая стул и себе. Геллерт расположил книгу на столешнице, придерживая двумя пальцами за край обложки, скосил взгляд на напряженно замершего Альбуса, и придвинулся, скрипя ножками стула по вытертому паркету. Теперь они сидели очень-очень близко, заговорщически соприкасаясь плечами и бедрами, и Альбус готов был взвыть от столь тесного контакта, да еще и в столь смущающей обстановке. Но Геллерт, вечно легкомысленно нарушающий чужие границы, кажется, не видел в том ничего зазорного. Оставалось только смириться, и посетовать на развязное континентальное дружелюбие. Альбус склонился над книгой, повинуясь нетерпеливому взмаху ладони. Против воли вчитался в велеречиво-откровенный текст, закусив губу. Геллерт перевернул страницу, разгладил замявший уголок и нахмурился. Дамблдор молчал, не зная, что сказать. Гриндевальд на удивление помалкивал тоже, но надолго его не хватило. — Не понимаю, серьезно. Что в этом вообще такого? Зачем составлять, гхм… справочник? Люди что, сами не разберутся, как им… — Геллерт оборвал себя, то ли подыскивая точную формулировку, то ли пытаясь припомнить нужное слово на английском, но Альбус не стал дожидаться. — Это же справочник любви, — произнес он негромко. Геллерт повернулся к нему чуть щурясь. — Ну да, я так и сказал. — Нет, ты не понимаешь, это… — Альбус, наконец более-менее справившись с собой, неоднозначно повел пальцами в воздухе, словно перебирая невидимые струны. — Искусство любви. — Пособие по удовольствию? — Геллерт насмешливо фыркнул. Выглядел он при этом до крайности неуверенно, Альбус впервые видел его таким. И тут его пронзило пониманием той страшной силы, от которой все внутри скрутилось стальной пружиной фатальной неизбежности. — Ты… Ты никогда не?.. — не удержался он. Геллерт моргнул и резко отодвинулся, подпирая кулаком щеку. Смутился, осознал Альбус, заметив быстро трепещущие светлые ресницы и легкую краску, плеснувшую на скулы. Геллерт краснел совершенно по-особенному — очаровательно и невинно, тогда как Альбус, как и все истинно рыжие, расплывался уродливыми болезненными пятнами по лицу и шее. Гриндевальд молчал, уставившись в книгу, но зрачки глаз не двигались, взгляд казался остекленевшим и пустым. Альбус зачарованно разглядывал его резковатый профиль, чувствуя, что дыхание не хватает, словно он уже попал в око бури. Солжет, подумал он, непременно солжет. Геллерт, как Альбус успел узнать, не выносил в жизни сразу несколько основополагающих вещей: пирог с почками, чужие слабости и выглядеть глупо. И ладно, если от пирога можно было просто вежливо отказаться, то остальное тотчас же поднимало в нем волну гнева. Солжет, конечно. Но Геллерт взглянул прямо и цепко — глаза в глаза. — Нет. Никогда. Даже не целовался. А ты? Ответ застал Альбуса врасплох. Он и сам «никогда не». То есть, целовался, конечно, даже пару раз ходил на свидания на последнем году обучения со старостой Рейвенкло Аделин МакДуглас, но дальше поцелуев дело у них не зашло. Быть может потому, что Альбус уже тогда отчетливо понимал, что нравятся ему совсем не девушки с их плавными изгибами, высоким голосом и нежной кожей, а может, оба они были слишком увлечены учебой и дальнейшей судьбой своих бессмертных душ, чтобы думать о низменных телах. Так что опыт Альбуса ограничивался десятком поцелуев сомнительного качества, на том все. Геллерт же… ему же всего шестнадцать. Да и в Дурмстранге, он рассказывал, девушки и юноши учились разными потоками и почти не пересекались. Где бы он успел?.. Все это пронеслось в голове Альбуса за мгновение, и… солгал уже он. — Тоже, — шепнул на выдохе. Геллерт кивнул, вновь возвращаясь к книге. Словно нерешительно отлистав ее на начало, он сверился с оглавлением и открыл главу «об оскуляции». Альбус усилием воли заставил себя отвести взгляд от его пальцев, поглаживающих книжный уголок, и не сразу заметил, что Геллерт уже какое-то время пристально его разглядывает. — Я тут подумал… — начал он, и Альбус понял, что пропал. С этих слов начинались самые безумные идеи. Так, с геллертова «я тут подумал…» в прошлый вторник они едва не разорили могилу Певерелла и только опасность не поспеть к ужину и получить нагоняй от Батильды остановила их от этого разрушительного шага. Гриндевальд, впрочем, отнесся к неудаче с философским смирением, но сейчас его глаза пылали упрямством. — Я тут подумал, — повторил он нарочито медленно чуть растягивая гласные, и от звучания его хрипловатого голоса у Альбуса по загривку скользнули мурашки. — Почему бы нам не попробовать? Дамблдор выгнул бровь, не сразу понимая. Геллерт закатил глаза и постучал костяшками по раскрытой странице. Альбус перевел взгляд с него на книгу и обратно. Должно быть, лицо его при этом было достаточно красноречиво, и Геллерт поспешил продолжить мысль, пока ему стремительно не отказали. Отказов он тоже не переносил, даже чуть сильнее, чем пирог с почками. — Чисто в качестве эксперимента! Ну сам подумай, это тоже своего рода исследование. А мы с тобой оба в этом… не слишком опытны. Заодно и поймем, правдиво ли все, что тут пишут, хотя я склоняюсь к тому, что это абсолютная чушь. Кому вообще понравится, если ему будут «лобызать пламенно тонкий стан от жерла белого до самого низу…»? Это же, наверное, ужасно щекотно… Из уст Геллерта даже нелепое описание прозвучало совсем не нелепо. Перед глазами у Альбуса встала картина озвученного, и смирять дыхание пришлось тяжелым усилием воли. Гриндевальд пытливо заглядывал ему в лицо, тесно прижавшись плечом к плечу, и Ал хотел решительно ему отказать, но отчего-то медлил. Малодушно подумал: разве это не отличный повод к нему прикоснуться? Пусть даже так — полушутливо-полусерьезно, скрывая истину, которую Геллерт никогда не узнает. Дамблдор не желал портить их едва зародившуюся дружбу своими неуместными, не вовремя проснувшимися чувствами. Именно этого он страшился. Но если судьба сама подкинула ему шанс, кто он такой, чтобы отказываться?.. — Мы будем вести дневник наблюдений! — заявил Геллерт, подбодренный тем, что друг не отверг его сомнительное предложение сразу. — Будем все записывать. И Альбус кивнул, не доверяя пересохшему горлу. О, если бы он только знал, на что себя обрекает. *** Альбус не учел одного: основательности, с которой Геллерт подходил ко всему, за что бы ни брался. Вечером того же дня Гриндевальд постучался к нему в окно, захватив с собой зачарованную тетрадь в плотной темной обложке. Время перевалило за полночь, Ариана и Аберфорт уже отправились спать, а Альбус, памятую об уговоре, последний час провел как на иголках. Он весь извелся, то садясь вычитывать написанную накануне статью, но работа не шла, и он вскакивал на ноги, принимаясь ходить из угла в угол по крохотной спаленке, нервно заламывая руки. Он надеялся и одновременного страшился, что Геллерт все же придет. Как боялся и обратного. Но в половину первого в окно тихонько постучали. Альбус распахнул ставни и с беспомощным отупением наблюдал, как Гриндевальд легко перемахивает через подоконник и улыбается, плотно задергивая шторы. Альбус на всякий случай наложил на комнату заглушающие и запирающие чары, разжег еще пару свечей в стоящем на прикроватной тумбочке подсвечнике. Геллерт широко улыбнулся ему, встряхнув волосами. Прошелся по комнате, оглядываясь, словно ни разу до того не был у Альбуса в спальне, и беззастенчиво плюхнулся на прибранную постель. Бросил поверх покрывала книгу и тетрадь, перо и чернильницу, закинул ногу на ногу, откидываясь на локти. — Ну, с чего начнем? — спросил он, сверкая глазами. — Кто первый примет на себя роль подопытного? Альбус сглотнул и неуверенно опустился на почтительном расстоянии от друга, разглядывая золоченую крышечку чернильницы в виде головы грифона и чувствуя себя в собственной комнате полуночным воришкой. Геллерт будто и не замечал его терзаний вовсе. — Думаю, начнем с тебя. В смысле, я буду касаться, а ты — говорить: приятно или не очень и где приятнее всего, хорошо? Альбус хотел возразить из чистого упрямства, но Геллерт смерил его цепким, по-взрослому серьезным взглядом и негромко произнес: — Снимай рубашку. Тут написано, что приятно, если касаться шеи и плеч, я попробую, конечно… Ну что ты замер, снимай! А то мы так до утра провозимся. Дамблдору ничего не оставалось кроме как подчиниться. Пуговицы не слушались, выскальзывали из неловких пальцев. Геллерт устал от его медлительности, цыкнул и полез помогать, и от перового же прикосновения Альбуса обожгло, будто в место касания попала крохотная молния. Он вздрогнул. Геллерт вздрогнул тоже, одернув руку. — Что?.. — спросил почему-то шепотом. Альбус помотал головой. — Руки… Холодные, — нашелся он, нерешительно спуская рубаху с плеч. Кожа тут же покрылась мурашками, хотя в спальне было душно. Геллерт придвинулся, осторожно, самыми кончиками пальцев провел по изгибу плеча. Альбус сглотнул, низко опуская голову, следя за его касаниями из-под ресниц. Ладони Геллерта и впрямь были прохладными и, показалось, или едва заметно подрагивали?.. Гриндевальд прочертил линию от впадины ключиц вверх по шее до самого подбородка, замер, прижимая жесткие подушечки к нитке пульса. — Надо же, у тебя веснушки буквально везде, — в голосе Геллерта удивление мешалось с чем-то незнакомым, более всего походившим на тихий восторг. Альбус списал все на не на шутку разгоревшийся в друге исследовательский интерес и склонил голову к противоположному плечу, открывая ищущим рукам больший доступ. Геллерт помедлил и погладил его горло всей ладонью, обхватывая под кадыком. Альбус туго сглотнул, ощутив касание точь-в-точь к оголенным нервам. — Что чувствуешь? — спросил Гриндевальд, подаваясь ближе. Его горячее дыхание на контрасте с прохладой прикосновений обожгло не хуже клейма. Альбус заставил себя отрешиться и ломко произнес: — Щекотно. Геллерт задумчиво кивнул, мол, так и думал. Дамблдор ожидал, что вот сейчас он потянется к тетради — записать, но тот вдруг обхватил ладонями его плечи, заставляя развернуться. Альбус вскинул взгляд, обрезался о чувственно закушенные губы и вновь опустил ресницы. Исследовательский интерес, повторил он про себя, всего лишь эксперимент, Дамблдор, не обольщайся. — А так? — костяшки с нажимом прошлись по напряженным жилам, заставляя Альбуса подавиться вздохом. Тугая сладостная боль на долгий миг разлилась по мышцам. Дамблдор откинул голову, с присвистом выдыхая. — Приятно, — шепнул одними губами, крепко жмурясь. Геллерт тихо хмыкнул над ухом, и повторил движение с другой стороны. Нажим был ровно таким, чтобы боль не перерастала в дискомфорт, а расслабляла мышечные узлы. Гриндевальд совсем осмелел и обхватил его сзади за шею, удивительно умело находя напряженные точки и вжимая в них пальцы. Альбус не удержал тихого стона. — Как ты так живешь вообще? — ворчливо пробурчал Гриндевальд, продолжая ловко массировать забитую шею. Альбус ответил ему невнятным мычанием, склоняя голову вперед. Геллерт решительно отмел пряди его длинных волос и впился пальцами у основания аксиса. Альбус издал тихий мяучащий звук истинного блаженства. — Что массаж — это приятно, я так и знаю, но в тексте говорится о другом, — пробурчал Геллерт, резко отнимая руки. Дамблдор протестующе застонал и подался было навстречу, когда наконец осознание пробилось сквозь туман блаженства. Кровь жаром прилила к щекам; Альбус дернулся, едва не падая на лопатки. Теперь Геллерт и вовсе нависал над ним полулежащим со вскинутыми ладонями. Гриндевальд недоуменно моргнул, окидывая его расхристанную фигуру долгим взглядом. Альбус не смел пошевелиться, прибитый стыдом точно бабочка, насаженная на булавку. Щеки разве что не пульсировали в такт разогнавшемуся сердцу. — Прости… — Так даже удобнее! Они произнесли это вместе и оба же смутились, замолкая. Геллерт, впрочем, опомнился первым. Он тихо хрипловато рассмеялся — Альбуса слегка повело от звука его голоса, — и вдруг опустил уже отогревшиеся руки на чужую грудь. — У тебя такие острые ключицы, порезаться можно! — улыбнулся он, большим пальцем очертив сустав до самого акромиона. Альбус непроизвольно свел лопатки, сжимаясь под его препарирующим взглядом. Геллерт подался ближе, и Дамблдору на миг показалось, что сейчас он коснется горла губами, но Гриндевальд лишь обвел ребром ногтя веснушки на коже. — Надо же, похоже на созвездие Кассиопеи. Ты, Альбус, будто наглядная карта звездного неба. Эх, взять бы перо и чернила… Ал сглотнул, запрокидывая голову. Грудная клетка сухо поднялась на вдохе, а ребра изнутри облизало пламенем от мысли, что Геллерт будет так же сидеть над ним, с пристальной сосредоточенностью выискивая и соединяя родинки и веснушки в одной лишь ему понятной последовательности. Жар устремился прямиком к низу живота и Альбус невольно свел колени, молясь лишь о том, чтобы Геллерт не заметил намечающейся выпуклости у него в паху. Но тот был слишком увлечен исследованием. Горячие, теперь нестерпимо горячие ладони спустились ниже, очертили грудные мышцы, пощекотали у подмышечных впадин. Альбус дрогнул, мучительно заламывая брови и прикусывая губу, как вдруг Геллерт, по-птичьи склонив голову, обвел ногтем ареолу его соска. Жалящий разряд прошелся по телу, ударив одновременно и в мозг, и в пах. Альбус дернулся, застонал, едва удержавшись на подломившихся руках, зажимая рот ладонью. — Больно? Прости, — истолковал все по-своему Гриндевальд и погладил, задевая подушечкой пальца затвердевший сосок. Альбус зажмурился так сильно, что под веками расцвели алые бутоны. Соглашаясь на эту авантюру, он не учел, как его собственное тело отреагирует на чужие прикосновения. А быть может, понадеялся, что у Геллерта в силу неопытности не хватит сноровки свести его с ума. Что Гриндевальд будет медлить, а если и станет касаться, то лишь мимолетно и неуверенно, но, когда это Геллерт оправдывал его ожидания? Он всегда их предвосхищал. — Тебе приятно? — шепот Геллерта обжег угол челюсти; пальцы его теребили затвердевший и набухший сосок, то выкручивая почти до боли, то лаская мягко и тревожаще, посылая волны мурашек вдоль позвоночника. Альбус испугано распахнул глаза точно застигнутый родителями на чем-то постыдном (хотя куда уж постыднее!), и уставился невидящим взглядом в потолок, не находя в себе сил взглянуть в чужое лицо. Лишь выдохнул сдавленное: да-а. — Насколько? — не унималось его личное чудовище. — Допустим, по десятибалльной шкале. Альбус сглотнул, пытаясь собраться с мыслями. Геллерт же, словно издеваясь, прижал подушечкой большого пальца и второй сосок тоже, круговыми движениями обводя ареолу. — С-семь… — шепнул Ал, закусывая щеку до крови. Геллерт тихонько фыркнул. — Я знал, конечно, что у женщин они чувствительные, но ты ведь… Хм. За собой я такого не замечал, — голос его полнился незнакомыми хриплыми нотами, или Альбусу так только казалось за оглушающем токаньем крови в ушах. — Не то, чтобы я часто себя так касаюсь. Честно признаться, вообще никогда… Разве что случайно. Но… Ал, посмотри на меня. Альбус полминуты искал в себе силы чтобы просто поднять отяжелевшие веки. Геллерт не торопил, не отодвигался, не убирал обжигающих рук. Они сидели очень близко, соприкасаясь тыльными сторонами бедер; неровное дыхание Гриндевальда задевало обнаженное альбусово плечо. Глаза у Геллерта были черные, и влажно блестели, а на дне зрачков плясало его, Альбуса, отражение. Ал заставил себя вскинуть руку и отстранить увлекшегося друга, легонько толкая в грудь. — Х-хватит на сегодня, уже поздно, — выдавил он пересохшим горлом, садясь прямо и дергано запахивая рубаху. Геллерт не стал спорить, покорно отодвигаясь. Вот теперь он выглядел почти растерянным, и Альбус в ужасе осознал, что он заметил… Заметил его возбуждение, ведь не мог не заметить. Это же было так очевидно! О, Мерлин, что теперь будет?! Гриндевальд успел подняться, пока Ал медленно застегивал пуговицы, мысленно костеря себя самыми погаными словами — таких не знал даже брат. Альбус поднял на Геллерта взгляд ровно в тот момент, когда тот рассеивал призванный темпус. — Ты прав, уже поздно. Мне, пожалуй, пора, — Гриндевальд передернул плечами и обернулся. Улыбка скользнула по его губам — колкая, почти звериная. — Только не забудь записать наблюдения! Завтра встречаемся в десять на нашем месте у реки. Не опаздывай! Скрипнула рассохшаяся рама, впустив в комнату удушающий запах цветов. Альбус слушал тихий хруст гравия под каблуками чужих ботинок, пока Геллерт пробирался через темный сад к задней калитке. Слушал, кусая губы, спрашивая себя лишь: что теперь будет? Растревоженное тело и не думало успокаиваться. Возбуждение гуляло в крови, выкручивая жилы, и даже острое чувство стыда не могло его пригасить. Все, что осталось на постели, полетело на пол, разбито вспышкой стихийной магии, лишь зачарованная тетрадь уцелела, черт бы ее побрал. Хлопком загасив свечи, Альбус повалился на покрывало и бессильно застонал, зажимая зубами уголок подушки. В этот момент он ненавидел себя так сильно, как никогда и никого на свете. Никогда и никого. *** Альбус даже не мог сказать, был ли он расстроен или счастлив, что так все обернулось. Почти полная неделя прошла с того отвратительного случай у него в спальне, а Геллерт ни словом не обмолвился о произошедшем. Он, казалось, и вовсе потерял интерес к посетившей идее. Даже тетрадь, которую Альбус все же заполнил через силу попеременно то краснея, то бледнея, принял рассеянно и отстраненно, мыслями пребывая где-то далеко. Они все так же встречались по утрам (когда у Альбуса не было домашних дел) и проводили почти все свободное время вместе. Переписывались по ночам, засыпая лишь под утро, даже во сне продолжая начатый диалог. Обсуждали что угодно кроме. Альбус сильно сомневался, что Геллерт заглядывал в отданную тетрадь: для него все осталось в прошлом. Дамблдор был искренне рад, что глупым откликом своего тела на близость Геллерта не разрушил их дружбу, но с другой стороны… Всегда возникало это мерзкое «но». Если на чистоту, то Алу всегда чего-то не хватало, чего-то не доставалось, и он, пребывая в спокойной уверенности, что нужно довольствоваться лишь тем, что имеешь, против воли всякий раз допускал присутствие этого крохотного «но» обделенности. Может если бы тогда он повел себя по-другому… Нет, прав был Аберфорт, он слишком много думает и все не о том. Альбус вздрогнул, выныривая из собственных мыслей, когда голова Геллерта опустилась ему на плечо. Ужасная привычка в разговоре склоняться так близко, что пряди волос, дыхание смешивались, а плечи и руки постоянно сталкивались, норовя найти друг друга. Дамблдору иногда казалось, то тот делает это нарочно и только с ним. С Батильдой Гриндевальд держал дистанцию, но возможно потому, что мисс Бэгшот была старше его почти на полвека. С Аберфортом и Арианой он не общался, а понаблюдать за ним в присутствии других ровесников у Альбуса не было шанса: они всегда были только вдвоем, отрезанные от остального мира. Солнце клонилось к закату, вызолачивая листву граба, траву и крохотные цветки жимолости; волосы Геллерта горели на свету как венецианский нимб. Альбус скосил взгляд, но из такого положения ему были видны лишь кончик острого носа и угол челюсти, копна выгоревших на солнце кудрей и трогательно выглядывающее из-за спутанных прядей ухо. В груди разлилась непрошенная, болезненная нежность. Больше всего на свете Дамблдору хотелось прикоснуться к нежной, еще не знавшей бритвы щеке Геллерта, очертить острую скулу. Пальцы зудели так что пришлось сложить их в кулак. Налетевший ветер взъерошил локоны на затылке Геллерта, подхватил и дернул в сторону лист пергамента у Альбуса из рук. Дамблдор придержал его пальцем, осторожно, стараясь не тревожить похоже задремавшего друга, переложил чернильницу и перо на траву, потянулся за палочкой, чтобы приманить сумку. Геллерт зашевелился, тихонько вздохнул и вдруг перехватил его ладонь, забирая в свою. Альбус замер, каменея плечами. Спал ли Гриндевальд? Теперь Ал не был так уверен. Словно в подтверждение его мыслей, Геллерт погладил его запястье и сплел свои — тонкие и горячие, — пальцы с пальцами Альбуса. Трепетный жест отозвался вспышкой колючей боли под ребрами. Дамблдор медленно откинулся спиной на шероховатый ствол и прикрыл глаза, замирая так на долгие мгновения. Он совсем не понимал Геллерта. Хотелось бы добавить, что «временами», но правда заключалась в том, что Альбус не понимал его в принципе. Принимал и слушал, но никогда не мог предсказать, что у того на уме. Его логика не поддавалась просчету, а ассоциативный ряд порой поражал воображение своей хаотичность. Дамблдор однажды попросил Геллерта объяснить, как тот дошел до своих выводов, и в ответ получил нечто сумбурное, безумное, но удивительно точное. Сам он думал по-иному, по-иному строил взаимодействие с миром, и от того, что Геллерт действовал иначе в душе зрело что-то… Что-то, чему Альбус не находил определения. Тревога, восхищение с легкой нотой светлой зависти, страх и обожание — все смешалось в этом невысказанном, не понятом до конца чувстве. Сколько они просидели так в тишине и благости Альбус не знал. Должно быть, он все же задремал, пытаясь держать глаза открытыми и дышать на счет, потому что солнечные лучи теперь пригревали ему левый висок, а ветер совсем утих. На сад мисс Бэгшот опустилась синеватая вечерняя глазурь. Геллерт поежился и слегка потянулся, так и не выпустив его руки. У Альбуса от неудобной позы затекла спина и ныла шея. Да и стоило собираться домой — по его внутренним часам Аберфорт уже накрывал на стол. Будет невежливо опоздать к ужину; не стоило подогревать едва тлеющий конфликт с братом подобными мелочами. Ал потянул свою ладонь из чужой некрепкой хватки, но наткнулся на неожиданный отпор. Геллерт сжал его пальцы, не пустил. Сел ровнее и, не оборачиваясь, поднес руку Альбуса к лицу, касаясь костяшек губами. Дамблдор замер, хмурясь. В первый миг решил, что ему показалось, или что он все еще спит. Но прикосновение мягких губ вернулось — на это раз чуть выше и ощутимее. Поцелуй сменился горячим выдохом и по острой, сбитой еще в детстве, костяшке мазнул влажный язык. Альбуса словно окатило кипятком. Он вздрогнул и дернул руку на себя, и, если бы не ствол граба, завалился бы на спину прямо в траву. Геллерт обернулся, сверкнул в его сторону непонимающим взглядом. Ал, прижав ладонь к груди и для верности накрыв ее второй, смотрел на него широко распахнутыми глазами, на дне которых бился испуг. — Что?.. Ты зачем это? — выдохнул он. Геллерт моргнул, поскреб скулу, едва ли виновато отводя взгляд. Убрал за уши рассыпавшиеся волосы и кривовато улыбнулся. — Оскуляция. В той книге писали, что это тоже приятно. Альбус опасно сощурился, впиваясь ищущим взглядом в его лицо, но Геллерт был серьезен и даже не думал издеваться. — Мне казалось, что эксперимент завершен, — ответил он нарочито строго. Геллерт непонимающе захлопал ресницами: подобный тон на него не действовал в принципе. — С чего бы? Мы даже ничего не попробовали! О. Альбус вмиг осознал, что ничего Геллерт не забыл, и уж тем более не взялся щадить его чувства, он просто анализировал и думал, занятый другими делами, и придя к каким-то своим выводам, решил вернуться к… практике. Чудовище. О, Мерлиновы кальсоны, он влюбился в чудовище! Мысль ударил под дых, выбивая дыхание. Альбусу хотелось то ли нервно рассмеяться, то ли проклясть Геллерта чем-нибудь ужасным. — Не в саду же, Гел! Нас могут увидеть, — буркнул он, раздраженно подманивая сумку и скидывая в нее разбросанные по траве вещи. Геллерт наблюдал за ним с рассеянным вниманием, словно сытая кошка исключительно вежливости ради следящая за шныряющей перед ее носом мышью. — Тогда я приду к тебе сегодня? — спросил полуутвердительно. — Нет! — резко оборвал его Альбус. — Я сегодня буду занят. — Это чем же? Альбус длинно выдохнул, пытаясь погасить поднимающее голову раздражение. Геллерт, воспользовавшись его промедлением, подобрался ближе и уткнулся лбом в плечо — точь-в-точь дурной книззл. — Геллерт… — Пахнешь солнцем, солью и травами, — прошептал вдруг тот, вжимаясь Альбусу в бок и обнимая поперек груди. Альбус замер, глядя на его склоненную макушку и крохотный листик, запутавшийся между прядей. — Эта жара когда-нибудь меня доконает… — прошептал Геллерт едва слышно. Дамблдор, повинуясь неясному порыву, вдруг прижал его к себе как ребёнка. Ладонь скользнула вдоль худого позвоночника, легла между лопаток. Геллерт рвано вздохнул и потерся щекой о его плечо: — Тебе неприятно? Я могу отодвинуться. — с лёгкой капризной нотой протянул он. — Приятно!.. То есть, ничего такого, да, конечно, всё в порядке… Лежи. — выдохнул Дамблдор, круговыми движениями оглаживая его между лопаток. — И все-таки, почему не хочешь продолжать? — тихо спросил Геллерт спустя пару минут тишины. Альбус ничуть не сомневался, что сбить его с завладевшей разумом мысли не удастся даже спешно воскресшему Мерлину. Потому что ты исследуешь из интереса, а я позволяю — из чувств, и ни к чему хорошему это не приведет, — хотелось сказать ему, но произнести это значило открыться. Распахнуть душу настежь и сказать: бери! Бери же мое сердце, оно теперь твое! Альбус был влюблен, а не глуп. — Почему же? Хочу. Просто… ну не в саду же заниматься этой твоей оскуляцией. Геллерт совсем по-кошачьи фыркнул, снова потерся горячим лбом и вжался крепче. Альбус ощутил прикосновение его губ к шее под ухом и не дернулся лишь потому, что чего-то подобного подспудно ожидал. — Я подумал, — с придыханием шептал Геллерт, перемежая каждое слово коротким жгучим поцелуем, — Подумал, что если тебе нравится пальцами… то губами будет… еще приятнее. — Так написано в книге? — обреченно спросил Альбус, с беззвучным стоном запрокидывая голову. — Так написано в книге, — эхом повторил его слова Геллерт, обхватывая ладонью за шею, отметая волосы в сторону и прижимаясь распахнутым, до одури горячим ртом к чувствительному местечку за ухом. Альбус застонал — тихо-тихо, но Гриндевальд, конечно, расслышал. — Нравится? Так — приятнее?.. Шепот обжигал, путал мысли. Альбус впился пальцами в чужую рубашку, бессильно царапнул спину ногтями. Геллерта в ответ пробрала короткая дрожь. Он свел лопатки и, окончательно осмелев, прикусил тонкую кожу горла по следу своих же поцелуев. — Геллерт! — Альбус сдавленно вскрикнул и толкнул его в плечо, отпихивая прочь. Геллерт не удержал равновесия и повалился на спину, утягивая за собой Дамблдора как якорь. Они замерли так: тяжело дышащие, одурелые от жары, раскрасневшиеся. Альбус придвинулся, нависая над распростертым на земле Гриндевальдом, опираясь на руку рядом с его плечом. — Почему снова ты? А как же объективность данных и сменяемость подопытных? Как же чистота эксперимента? — раздраженно спросил он. Склонился, дергая воротник рубашки Геллерта в сторону так, что пуговицы порскнули, теряясь в выжженной солнцем траве. Губы прижались к белому горлу ровно над дрогнувшим адамовым яблоком. Геллерт на вкус был как слезы и пряный мед. Голову повело от одного лишь ощущения бархатной нежности под пальцами. От ладони, вплетшейся в волосы и крепко сжавшей пряди у корней, и вовсе хотелось кричать. Геллерт не отталкивал, напротив, он притягивал Альбуса ближе, позволяя покрывая жалящими злыми поцелуями горло, оставляя наливающиеся ядом метки. От этой вседозволенности мутило, похлеще чем от бутылки огневиски. Альбус отстранился лишь чтобы лихорадочно шепнуть: нравится? Приятно тебе, черт бы тебя подрал?! Гриндевальд под ним дрогнул, опуская ресницы и чувственно облизал губы. Альбусу до смерти хотелось его поцеловать — по-настоящему в губы, но он медлил, боясь переступить невидимую черту. Пока это все еще можно было списать на эксперимент, который слегка вышел из-под контроля и затянулся, но после… Что-то подсказывало ему, что стоит ему коснуться этих губ, как все непоправимо сломается. Альбус медлил. Момент был упущен. Геллерт взъерошил его затылок, широко и сыто улыбнулся. — Поцелуи поцелуями, но укусы мне понравились больше, — сказал невпопад, а Дамблдор едва не рассмеялся ему в лицо: он нисколько не сомневался, что Геллерту грубость придется по душе больше, чем нежная ласка. Такой уж он был человек. — А теперь слезь с меня, мне нужно все записать. *** Альбус его избегал. Да, глупо, но ничего с собой поделать он не мог и вот уже три дня отговаривался домашними делами, отказываясь встретиться. Геллерт злился, записки его становились все короче и обрывистей, а между строк проскальзывала грубость и затаенная обида. Альбус видел это, принимал, но бездействовал. Ха, до чего же глупо! Он боялся все разрушить тогда, а рушил сейчас, не в силах совладать с собственными чувствами. Они словно взбесились, столько лет выносимые за скобки. Стоило только Альбусу заснуть, и во сне к нему приходил Геллерт. Приходил и делал такие вещи, от которых Дамблдор, словно глупый подросток, просыпался с влажным пятном на белье и еще долго пялился в низкой мансардный потолок, тяжело дыша и перебирая образы желанных кошмаров. Он не сказал Геллерту, что сделал копию принесенной им книги. А теперь, закрывшись в тишине спальни, зачитывался до смешного нелепыми строками, рассматривал тревожащие гравюры, на каждой представляя иной образ. Представлял как Геллерт, ворвавшись к нему, запечатывает дверь заклинанием и толкает его, Альбуса, на постель, а сам опускается на колени. Или же напротив, решительно хватает Дамблдора за волосы и тянет к своему паху, понуждая уткнуться в бугор на брюках лицом, огладить дыханием, а после принять губами и выпить до капли. Альбус ничего не смыслил в фелляции, но желание ощутить вкус чужого возбуждения на языке путало мысли. Из книги мало что было понятно, слишком уж замудренный был слог у автора, а ужасные заместительные вроде «жезла любви» и «пещерки желаний» и вовсе не должны были вызывать ничего кроме истеричного смеха, но… Альбус вздрагивал, лихорадочно лаская себе под одеялом, жмурясь и кусая уголок подушки. Геллерта хотелось до безумия. Тело словно сошло с ума и не думало успокаиваться. Дамблдор был возбужден — перманентно, неярко, но ощутимо. Это ужасно мешало и не давало сосредоточиться и подумать трезво, не позволяло проанализировать непростую ситуацию, чтобы найти хоть какой-то спасительный выход. На четвертый день Геллерт не выдержал, и по видимости решил взять крепость стремительным штурмом. Альбус вернулся к себе около полуночи, напоив Ариану успокаивающим зельем, и вздрогнул, уставившись на Гриндевальда. Тот сидел в его комнате, на его кровати, закинув ногу на ногу и смотрел так, что Альбус кожей ощущал его разочарование. — Ну здравствуй, — недобро улыбнулся Геллерт. Дамблдор вздохнул, машинально навешивая запирающие чары на дверь. — Здравствуй, Геллерт, — кивнул он. — Прости, я совсем замотал… — Да брось! Хватит врать мне, Дамблдор! — рявкнул Гриндевальд, вскакивая на ноги, в три шага преодолевая разделяющее их расстояние и хватая Альбуса за грудки. Рубашка опасно затрещала, натягиваясь. Ал скосил глаза на побелевшие костяшки чужих пальцев, перевел взгляд на бледное, иссеченное яростью лицо и смиренно опустил ресницы. Он ожидал удара, а не того, что Геллерт, выругавшись на немецком, вдруг оттолкнет его от себя и отвернется к окну. — Объяснись, — потребовал он. Альбус помолчал: мгновение, второе. — Я не знаю, что тебе сказать, — наконец произнес он, пожимая плечами. Действительно, что же он мог ответить? Знаешь, Геллерт, я вижу тебя во снах, и, о, это совсем не невинные посиделки за книгой и чашкой чая. В моих снах ты обычно без одежды, подо мной, стонешь, срывая голос, пока я вбиваюсь в тебя точно жеребец, покрывающий течную кобылу: яростно и жадно, присваивающе. Скулишь и просишь меня не останавливаться, а я собираю губами слезы, срывающиеся с твоих нежных век. На вкус ты как соль и мед, и весь, целиком и полностью, мой. Геллерт обернулся к нему, ожег взглядом. — Серьезно? Это все, что ты можешь? Альбус вновь пожал плечами. — Прости, эта жара и впрямь ужасна. Гриндевальд фыркнул, прошелся по комнате, сжимая и разжимая кулаки. Сила вихрилась вокруг него грозовым облаком, кололась и дрожала разрядами статики. Альбус кожей чувствовал чужое бешенство, разлитое в воздухе. Он ждал вспышки, выплеска, может быть, грязной магловской драки, но не того, что Геллерт вдруг без сил упадает возле его кровати, зарываясь ладонями в спутанные волосы. — Я останусь сегодня у тебя, — глухо прошептал он. Это не было вопросом, Геллерт говорил как о чем-то решенном, и Альбус не стал спорить. Да и признаться честно, не хотел. Он и сам истосковался за эти дни: в первую очередь по чужому присутствию, по их разговорам, по магии, что они творили вместе, по стуку чужого сердца на расстоянии вздоха. По самому ощущению крепкого плеча рядом. Быть может, еще оставался способ все исправить? Они ведь обязательно найдут его вместе, если постараются. Вместо ответа он направил палочку на кровать. Расширенный деревянный каркас несмело боднул Геллерта в плечо, заставив убраться с дороги. Альбус трансфигурировал пару подушек из свечных огарков и бросил их в изголовье. Он прошелся по комнате, по-магловски прихлопнул свечи, оставив одну гореть на краю письменного стола, искоса наблюдая, как Гриндевальд скидывает ботинки и забирается на постель, обнимая руками подушку. — Воском пахнут, — буркнул он, зарываясь лицом в наволочку. Альбус недоверчиво дернул углом губ: подобные оплошности не случались с ним со второго курса. Он замер, нерешительно остановившись в шаге от постели. Геллерт, заметив его сомнения, протянул тонкую, обвитую шелком расстёгнутой сорочки, руку. — Не дури. Иди сюда. И Альбус подчинился, а что ему еще оставалось? Это, в конце концов, все ещё была его комната. Они безмолвно лежали плечом к плечу, разглядывая мерно вертящуюся под потолком модель вселенной. Крохотный гелиотроп, изображающий Терру, тревожно покачивался, словно вот-вот готов был сорваться с тонкой лески и упасть в протянутые ладони. Геллерт шумно вздохнул и повернулся, толкая Альбуса коленом. Дамблдор окаменел и затаился, невидяще таращась в потолок, будто рядом с ним был хищник. — Так и будешь молчать? — резковато бросил Гриндевальд, впиваясь пальцами в его плечо. Дамблдор перевел на него остановившийся, неживой взгляд, но в глаза заглянуть не смог — буравил переносицу, точно силясь прочитать мысли. Геллерт нахмурился и вдруг подался к нему решительно-безоговорочным порывом. Крепко поцеловал в губы. Это был не поцелуй даже — лишь касание. Злое и яростное, до боли, до стона — в наказание. Альбус дрогнул ресницами, не в силах поверить. Ладонь против воли взлетела, находя чужое предплечье и сжимая в испуганной хватке. Геллерт отстранился, зло ухмыльнулся, смахивая челку со лба, и приник вновь, на этот раз кусая Альбуса за губу. Шепнул сдавленно: — Поцелуй же меня, ну! И Альбус осознал, что все это время тот пребывал на грани тихий, скупой истерики. — Не надо… — прошептал Дамблдор, уворачиваясь. Чужие губы мазнули по уголку его рта; Геллерт тихо выругался. — Почему?! Вместо ответа Альбус вплел ладонь в спутанные светлые кудри, погладил загривок в попытке успокоить, но это лишь раззадорило, разозлило Гриндевальда сильнее. — Фенрирова пасть, осмелься уже признать!.. — рявкнул он, наваливаясь и вцепляясь в плечи Дамблдора стальной хваткой. Альбус, вжатый в матрас его горячим телом, беспомощно замер, до крови кусая губу. — Что, Гел? Что признать?.. — выдохнул он сипло. — В том, что вся эта затея не более чем… — Геллерт осекся, словно с размаху напоровшись на оглушающее. Темные провалы зрачков мигнули, сужаясь в тонкое булавочное ушко, и в следующее же мгновение он скатился с Альбуса, подхватываясь на ноги, прижимая дрожащую ладонь к губам. — О, Хель… Какой же я идиот… — забормотал он, шаря безумным взглядом по комнате, но упрямо не глядя, не глядя, не глядя на застывшего на постели Дамблдора. Он зашипел, на этот раз на немецком, Альбус не разобрал слов, но по интонации было понятно: Геллерт грязно ругается, захлебываясь прорвавшимися наружу чувствами. Предчувствие непоправимого сдавило грудь. Альбус сел, глядя, как Гриндевальд подхватывает ботинки и, не обуваясь, бросается к окну. Поймать его удалось лишь у самого подоконника. Альбус вжал Геллерта в оконную раму, успел расслышать, как треснула, обрываясь, занавеска, как глухо стукнули каблуками об пол выпавшие из ослабшей хватки ботинки. Руки Геллерта взлетели: то ли оттолкнуть, то ли прижать ближе. Губы раскрылись под напором чужого рта. Беспомощно вцепившись в чужие плечи, Геллерт дрожал в хватке объятия, загнанно дыша и не двигаясь. Альбус покрывал жадными поцелуями его лицо, крепко обхватив худое тело поперек спины. Геллерт жмурился, между светлых бровей заломились две страдальческие складки — Дамблдор поцеловал и их, вжавшись губами в кипящую кожу переносицы. — Не надо, — шептал он, цепляясь за рубашку Геллерта, до боли, до ярких цветов на ребрах стискивая его в своих руках, — Не уходи, пожалуйста… Это я! Я идиот… Геллерт… Лерт. Светлые глаза распахнулись, но познать застывшее на дне зрачков выражение Альбус не успел. Они столкнулись губами, страстно и неизбежно, так, что на языке в тот же миг поселился железистый привкус крови, уже не ясно чьей. Альбус целовал его, задыхаясь, словно пил саму жизнь. Геллерт отвечал ему неумело, но яростно, обхватив лицо ладонями, будто Альбус и правда мог отстраниться, мог его отпустить. Со стороны это мало походило на ласку, скорее на ядовитое желание поглотить, сожрать и присвоить, но лучше нее не было ничего. Ал и сам не понял, как его ладони оказались под чужой рубашкой, выглаживая вдоль острого хребта. Геллерт прогнулся словно бескостный, подался навстречу, вжался, коротко застонав. Звук этот — ломкий и чарующий, — не вернул Альбуса в чувства, напротив, заставил сильнее вжаться в Гриндевальда, ощущая доказательство его возбуждения бедром. Геллерт дрожал, одной рукой цепляясь за его рубашку, вторую уложив на тыльную сторону шеи, путая пальцы в волосах. — Я никогда не… — прошептал он, запрокидывая голову, и Альбус припал к его шее ртом точно истосковавшийся по крови вампир, раскусывая и сминая бледную кожу резцами. Геллерт вздрогнул: укусы и правда нравились ему больше поцелуев. Альбус ласкал его, более не задумываясь о том, что и как он делает, ни секунды не помышляя, что будет после. Геллерт тихо постанывал в его руках и смотрел умоляюще. Одновременно хрупкий, худой, нежный и такой сильный, несгибаемый, весь состоящий из острых юношеских углов, жажды и амбиций. Альбус вжал его спиной в стену между окном и книжным шкафом. Геллерт, запнувшись о собственные ботинки, шатнулся, ударившись лопатками. Ал поймал за талию, придержал, не дав упасть. Медленно, словно давая Гриндевальду время передумать, расстегнул его брюки и вовремя поднял взгляд, чтобы поймать абсолютно потерянное выражение, мелькнувшее на лице цепко следящего за его ладонью Геллерта. Он прогнулся, приложившись затылком о стену, стоило только пальцам Ала скользнуть под белье. Зажал себе рот рукой, кусая ребро ладони, выкрутился будто от боли. Альбус плавился в жаре его желания, впервые в жизни познав темное неистовство абсолютного обладания. Долго Геллерт не выдержал: вскрикнул, забился, словно пойманная в силки пичуга, распахнул невидящие глаза и с задыхающимся, длинным как сама жизнь «А-ал» кончил в ласкающую ладонь. Стон этот и ощущение вязкой влаги на пальцах едва не вытолкнуло Альбуса за грань следом, но он сдержался каким-то немыслимым усилием воли, впиваясь в бедро Геллерта до синяка. Гриндевальд привалился горячим лбом к его плечу, тяжело дыша и вздрагивая. Острые лопатки ходили под раздерганной рубашкой словно крылья. Альбус ловил пряди его волос губами, бездумно шепча о том, какой он молодец, какой умница. Сцена отдавала камерной пошлостью. И первым вновь опомнился Геллерт. Он отстранился, с неожиданной силой толкнул Альбуса в грудь, меняясь с ним местами. Упал на колени между его распахнутых бедер, дрожащими пальцами цепляясь за пояс брюк. У Дамблдора перед глазами помутилось. Он попытался было остановить, но Геллерт споро расправился с пуговицами и сдернул брюки вниз вместе с бельем. Все было как во сне и одновременно лучше. Губы Гриндевальда — горячие, искусанные и до пошлого алые, — обхватили налитую головку. Наверное, ничего особенного он и не делал, у Альбуса не было примера для сравнения, но первое же касание обожгло адским огнем, разбежавшимся по венам от паха. Так хорошо, что почти больно. Геллерт неловко насадился, закашлялся и выпустил его член изо рта. Альбус бездумно потянулся к его волосам — вернуть, но Гриндевальд понятливо прижался сам, на этот раз посасывая и кружа языком вокруг уздечки. Обернул горячую ладонь вокруг ствола, поглаживая выступающие вены… Альбус продержался немногим больше. В последний миг попытался отстранить Геллерта прочь, но тот протестующе уперся, и Альбус, со стоном больше походящим на всхлип, кончил во влажный плен его рта. Геллерт капризно поморщился и сплюнул смешанное со слюной семя на ладонь. Утерся, поднимая полупьяный взгляд на Дамблдора. — Нет, ну вот это точно враки… — прохрипел он, нахмурился и набросил на них беспалочковое очищающее. Альбус без сил сполз по стене рядом. — Ты сумасшедший, — прошептал он задушено. Голос дрогнул, рассыпаясь венозной статикой. Геллерт рвано рассмеялся, укладывая голову ему на плечо. Нашел ладонь, сжал, сплетая пальцы. — Понравилось? Альбус зажмурился: это хриплое кошачье мурчанье будет сниться ему в кошмарах. В прекрасных, желанных кошмарах, как и бешеные, темные от желания глаза Геллерта под влажной сетью золотых ресниц. Он лишь кивнул, не доверяя голосу. Геллерт смешливо фыркнул, потерся щекой об изгиб плеча и вскинул голову. — Пойдем в постель, а? — прошептал он, сверкая глазами из-за спутанной челки. — Нам еще столько нужно попробовать… В этой книге все ж таки кое-что есть. Альбус фыркнул, прижимаясь коротким чувственным поцелуем к его припухшим губам. Что ж, стоило признать, эксперимент оказался весьма многообещающим, стоило его продолжить. Как можно, как можно скорее.