Миледи.

      Дом ещё далеко от завершения, но в нём уже можно жить. Платьешко Уайт велико. Очень велико, она в нём как в цветных пелëнках. Она вырастет и оно будет ей как раз. Грэй это хорошо знала, поэтому не расстраивалась и за новую работу не бралась. Она уже оплатила постройку второго этажа и её начали, но сидеть и ждать? Она не могла. Ей было слишком плохо, хотелось спать, но она не позволяла себе. Она не хотела снова видеть кошмары. Ей нужно было решение и она пыталась его найти, садясь за чертежи, но рука ничего не писала. Не было даже рисунков. В голове была пустота. Элира нашла бы, чем их занять. Точно. Вот и ответ — ей нужна Элира. Здесь. Ей уже есть место. Да, оно не закончено и не такое безопасное, каким должно быть, но они сделают его гораздо лучше вместе. Они вырастят Уайт здесь. Они построят другие дома рядом. Здесь будут жить те, кого не приняли люди. Вот оно. То, что больше самой Грэй. Место, которое будет свободно от людей.       Но где искать Элиру? И она поднялась. Она хотела пойти, потому что её подсознание знало, Парагон знала, как и всё время до этого. Нужно просто следовать… Нет. Стой. Стой! Как больно. Голова ужасно болит и в носу правда пахнет ржавью. Кровь. Но её немного, потому она даже не начинает течь, почти сразу свертываясь. Она не может просто вот так пойти искать, как раньше. Она больше не одна. Она может оставить Уайт, конечно, девочка — не обычный младенец и ничего дурного с ней не случится. Наверное. Но она не хотела. Она оставит её как Гарри? Нет… Нет, разумеется, нет. Стоило только взять ребёнка на руки и в груди стало тепло, но это не жар. Это мягкое чувство спокойствия. — Мы с тобой уже не расстанемся, правда? — Женщина покачивает девочку и прижимает к себе, когда та начинает смеяться. — Ты меня никуда одну не отпустишь… Давай-ка соберём, всё что тебе понадобится.       У неё есть хорошая большая сумка, куда можно сложить вещи. Уайт туда тоже поместится, но Грэй кажется, что это плохая идея и она делает переноску на восточный манер. Нужно зайти к старосте и заверить владение на дом, наследницу в лице Уайт. Она знает, что уйдёт надолго, так что необходимо, чтобы ближайшие лет пятьдесят, а может и сто дом был в юридической безопасности. Может, ей столько времени не понадобится, но лучше уж перестраховаться.       Наконец она вышла за пределы деревни, потом земель губернатора, потом… И страны. Уайт говорить ещё не умела, поэтому шли они в тишине и одиночестве. Грэй это нравилось — только иногда останавливаться для ухода за малышкой, который на ходу не провернешь. Девочка научилась стоять в те моменты, когда старшая закупалась вещами для неё. Кто-то подарил Уайт тряпичную куклу. В итоге девочка научилась держать игрушку, что-то бормотала ей и двигала ей ножки или ручки. Это всё ещё ребёнок. Не такой хрупкий, как человеческий, но всё такой же любопытный. Всё так же повторяет за старшими. Учится. Может, она вскоре научится и ходить? Это важный навык и Грэй решила давать младшей шанс практиковаться. Один час днём. Целый час стоять прямо было тяжело и девочка почти всё время держалась за руку старшей. Потом она могла стоять сама половину времени, когда же они шли второй месяц, ей уже почти не нужна была помощь. Через некоторое время она пробовала шагать. Потом прошла до условного ориентира. Этого было недостаточно, чтобы идти самой. К тому же она быстро устанет в любом случае, но Грэй это нравилось. Наблюдать, как это белое существо учится и всё больше напоминает самостоятельную личность, приятно. Серая леди в какой-то момент перестала ругаться в ответ на постоянное «мама». Уайт ещё не может выговорить букву «р», а «учитель» — слишком длинное и сложное. Пусть пока будет «мама». Интересная мысль… Дети выбирают это сочитание звуков в любом месте, где она была. Язык совершенно не важен. Уайт не общалась ни с кем, кроме Грэй до того, как заговорить. Грэй никогда не называла себя так. — Мама… — Да? — Женщина уже рефлекторно склоняет к ней голову, готовясь остановиться в любой момент. — Куда? — Что… «Куда»? — Мы? Куда? — Я не знаю, но туда, куда нужно. — Ни… Ни-ни? — Ни-ни. Мама ни-ни. — Снова пауза. Она опять это сделала! Странно, но при общении с Уайт складывается ощущение, что интеллект самой Грэй скукоживается за секунду. Что это за примитивная конструкция? Зачем? Уайт понимает сложные слова, просто не может их выговорить. И всё равно это происходит само собой. Унизительно. — Прекращай доминировать над моей способностью к общению, Уайт. Это смущает. — Но… Мама ни-ни? — Ни-ни… Уайт! — Но девочка не испытывает вины и только победно смеётся над ведомой старшей, крепче прижимаясь к ней. — Не знаю. Ну, почти не знаю. Мы идём к моёй хорошей подруге. Мы пригласим её домой и будем жить вместе. — Семь… Я? — Да, Уайт, мы будем как семья. — Семья люблю. Тепло. — И она любит. Вы подружитесь, я уверена. — Странно слышать это от себя. Она не должна этого говорить? Почему она улыбается? Скулы болят и уголки рта тянет. Улыбаться тяжело. Больно. Она слишком давно этого не делала. Потому что не должна. Почему она начинает сейчас? Зачем это всё? Поиграть в людей? В семью. В нормальную любящую семью. Может, даже найти партнёра среди людей, как Гарри? Тогда у неё тоже будет ребёнок и он будет расти вместе с Уайт, а она… Умрёт. Может, теперь уже так нужно? Она сделала всё? Парагон молчит. Это длится так долго, что Грэй уже и не уверена, когда она её слышала в последний раз. Она вообще её слышала? Она пыталась вспомнить, но в голове звучал только собственный внутренний голос и что-то в нём самом ей не нравилось, но она всё никак не могла понять, что именно. — Мама… Семья… Полугались? — М? — М… В солле? — Похоже, ей крайне не нравится то, что она не может произнести все буквы и слова с сложными звуками говорит с неохотой. — Мама и семья далеко-далеко. — А, нет, Дитя… Мы не ругались. Нам пришлось разлучиться очень давно. Ради безопасности, поэтому мы и оказались так далеко друг от друга. Теперь же, когда у нас есть дом, куда моя семья может прийти, всё будет хорошо. — Хорошо… Люблю холошо. — Нужно говорить «мне нравится». — Буква. Мешает. — Девочка покрывается румянцем и снова рассматривает куклу, приглаживая её по голове. После обнимает крепче. — Ничего, драгоценная… Ты научишься с ней справляться.        Они точно пересекли границу. Потому что язык изменился. Это было… Крайне странное обстоятельство: Грэй чётко знала, что люди здесь говорят не на английском и даже не намецком, а ещё, что она никогда не учила этот язык, но вот в чём штука — она отлично его понимала. Каждый встречный, что говорил с ними, всегда был понят правильно, словно женщина с детства говорила с ним каждый день. Грэй не стала бы жаловаться. Она рада — это удобно, но странно. Неужели, все эти знания можно получить с помощью кристалла? Потом появились горы. Альпы. Говорят, через них практически невозможно перейти, лучше обходить. Грэй ещё думала, мало ли ей удастся пройти, пользуясь нечеловеческим телом, но передумала: даже со всеми её способностями от скалы может просто отломиться кусок или может сойти лавина, да и на неудобном участке вполне может потеряться Уайт. Оно того совершенно не стоит. Тогда она пошла как можно ближе к горам, но в обход, для одной только правдоподобности сломав себе ветвь дерева в качестве опоры. Пастухи и охотники теперь чаще отдавали деньги или еду. Грэй не особо обращала внимания на свою одежду, наверное, та слишком износилась. Уайт постепенно нужно всё меньше молока, иногда она молча льёт слезы. Тогда у неё режутся зубы. Дикция становится лучше и теперь она предпочитает мягкую пищу. Приходится останавливаться, чтобы приготовить время от времени. Она не знала, сколько они уже шли, когда на дорогу вышел ликан. Неуч назвал бы его волком, но Грэй видела, что его лапы слишком длинные для волка, с пятью пальцами, один из которых противопоставлен. Его морда слишком широкая и глаза посажены как у человека. Он удивлён, поднял уши и замер. Они не издают запаха, у них почти не бьются сердца и старшая не моргает, но ребёнок тянет руки и улыбается: — Ва… Э… Ва-а-а… — Кто ты, ликан? У тебя есть имя? — Женщина говорит тихо, но её голос слышно повсюду и сам зверь прогибается, словно звук может ударить его. — Вольф… Ганг… — Слова хрипло вываливаются из его постукивающей пасти и оборотень прижимает уши к голове. — Вольфганг. Кто ты? — Грэй. Я не знала о тебе, как так получилось? — Я хожу тихо, когда на охоте. — Он рычит немного недовольно и сильнее склоняется вперёд, припадая на передние лапы. — Я не знал о тебе. Я знаю о всех живых на много и много дней пути отсюда. — Я не совсем жива, может, поэтому. — Люди боятся меня, но не ты. — Я не человек, может поэтому. Звери боятся меня, птицы не садятся на крышу моего дома. Люди испытывают страх. — Я не зверь и не человек, но я чувствую холод. — Кажется, что он улыбается, сощуривая свои глаза. — Ты несёшь с собой зиму, когда в мире время лета. Это неправильно. Ты приносишь ночь днём, смерть на праздник жизни. Ты неправильная.       Она только приподнимает брови, открывая глаза немного шире, но не от удивления, вернее, не от искреннего. Она знает, как должно выглядеть возмущение, но её лицо больше не выражает его самостоятельно, поэтому приходится контролировать. Мимика кажется замедленной, как еслибы кто-то переставлял кусочки распилинного мраморного лица Афины или Цезаря. — Ты полагал этим оскорбить меня? — Нет. Мой народ ничего не держит в голове, мы говорим, то что думаем. Мы думаем вслух. — Это глупо. Не оставляет вам шанса на тайны. — И на ложь. В природе всё просто. Ей не нужны тайны. Ложь нужна только человеку. Ты и правда не человек. Ты и не мертвец. Твои эмоции не работают, твоё тело не работает. Ты сломана. Сломанные не могут жить долго. — Я не считала, но мне около века, ликан Вольфганг. Я живу долго и буду жить дольше твоих потомков. — Ты будешь. Но не жить. Ты просто… Будешь. Я думаю, века тебе хватит и люди доломают тебя окончательно. Веками стоят деревья и горы, но мы века жить не можем. Разве ты гора? — Я часть горы. Я камень. — Она говорит это более искренно и даже улыбается, когда Уайт оглядывается на неё. — Это дитя тоже. Нас таких пять. — Здесь? — Во всём мире, ликан. Сколько ликанов? Тысячи? — Не знаю, но я здесь не один. Стая маленькая. — Будет большая, я увижу их, я знаю. Я не боюсь тебя, потому что я знаю о стае Вольфганга. Они придут к моему дому, в мои земли, они будут их частью. — Моя стая не отдаст горы.       Грэй только улыбается совсем слабо и ничего ему не отвечает, придерживая младшую от слишком активных попыток дотянуться до пушистого существа перед собой. Ликан кажется растерянным, приседает на задние лапы, передними дополнительно опираясь о землю. — Получается… Ты всегда знаешь будущее? — Я вижу его, сейчас уже реже, чем раньше. Я вижу его вместе с настоящим и прошлым. — Она уже не улыбается, когда говорит это и даже чуть хмурится. — Это мешает, если быть до конца откровенной.       Вольфганг кивает, ненадолго прикрывая глаза и снова встаёт, готовый идти. Однако оборачивается, словно бы размышляя. — Ты говоришь, моя стая будет большой? — Несколько дюжин, я не могу заглянуть каждому в лицо — слишком много. — Хорошо. — Могло показаться, что он снова улыбнулся перед тем, как быстро скрыться из виду.       Уайт кажется немного огорчëнной тем, что её новый большой знакомый просто ушёл, но плакать не начинает. Грэй это в ней нравится — ребёнок ведёт себя гораздо тише, чем человеческие малыши в любой ситуации. Разумеется, те гораздо уязвимее и обилие звуков просто помогает им не умереть, но разница всë равно приятная. — Ну и мы пойдём… — Грэй обнимает её крепче, перебираясь через крупный вал на тропе. — Он тебе понравился? — Пушистый. Мне нлавится пушистый… — От него же несёт всякой дрянью, как такое может нравиться? — Мы можем завести домой пушистого? Когда велнëмся? — Чтобы в нашем доме было грязно, шумно и везде была шерсть? Я отказываюсь от такого веселья, спасибо. — А если я буду вычесывать и учить? — И купать. — Лазумеется. — Младшая улыбается, снова немного сощурив глаза. — Тогда я ещё подумаю.       Девочка кажется довольной этим ответом, совсем немного смотрит вокруг и возвращается к любимой кукле. Теперь у неё гораздо лучше получается «наряжать» её. Теперь у игрушки есть подобие платья из старого плотка и Уайт сплела ей украшение из найденных цветных нитей. Понемногу и кукла и сама девочка кажутся уже не такими невзрачными. С каждым днём младшая учит больше и больше слов, всё чаще просит дать ей пойти самой и всё дольше идёт, шагая при этом всё быстрее. Она взрослеет и у Грэй не совсем получается сказать, что она насчёт этого думает. С одной стороны, чем взрослее её спутница, тем легче идти, с другой стороны она уже привыкла к маленькой и большая кажется чужой. Наверное, она привыкнет и к этой… Когда-нибудь.       В какой-то момент пришлось остановиться, чтобы заняться обувью для младшей, всё же израненные ноги идут хуже, пусть ранки и затягиваются быстрее, чем у людей.       К осени Уайт шла полностью сама. Признаться, за этим было немного забавно наблюдать, потому как ей явно ещё рано. Очень рано. Да и говорить тоже. Она умеет всё, что могут дети года в три или четыре, но ей же всего месяцев девять или десять. Грэй перестала считать. Это чловно бы не имело никакого смысла с такими темпами. Стоит заметить, что растёт она в обычном режиме. Это немного опасно, приходится следить, чтобы не произошло отклонений. С их регенерацией тело может принять ошибки за норму и уже никогда не вернуться к стандартам.       Должно быть, они должны были идти гораздо дольше, делать остановки, отдыхать, есть, спать или хотя бы пить, но Грэй это не нужно, а о Уайт почти всё время можно было позаботиться на ходу. Язык снова сменился, видимо это вновь другая страна и осень здесь гораздо теплее, вероятно и зима не будет слишком холодной. Вероятно, если они пройдут ещё какое-то расстояние, снега будет выпадать меньше, а значит идти будет легче. Это хорошо, потому что Грэй слишком чётко понимала, что до цели им ещё очень и очень далеко.       На самом деле она медленно понимала, куда именно они идут.