Миледи.

      Грэй пустила их к людям спустя какое-то время. Достаточно малое для них, если признаться. Брюнетка даже не знала, надо ли ей радоваться, но Уайт была счастлива. Она радостно щебетала обо всём, что помнила об этом месте, о людях, животных, детях. — О, тебе понравится, это весело. Человеческие дети милые, с ними можно играть, только аккуратно, не как со мной. Они хрупкие, как хрусталь. — Я понимаю. — Девушка натягивает свои перчатки, продолжая улыбаться. — Они ведь смертные. — Верно, медвежонок. — Белая улыбается ей и вызывает снова такую же реакцию, смотря на свою подругу, как на своё отражение. В итоге даже приводит по щеке. — Но мы ведь идём не просто играть, верно? — К сожалению, да… Мы должны хорошенько ко всему присмотреться. Знаешь, мы провели столько времени дома, что у смертных могло много что измениться… Нам стоит обновить данные, к тому же, Учитель ждёт каких-то очень важных гостей. — Кого? — Она не говорит. — Уайт пожимает плечами и убирает свою руку, просто чтобы им было удобнее покинуть дом.       Дитя всегда нравилось гулять здесь: тишина, покой, приятные запахи и мягкая трава летом, а зимой всё покрывается снегом, становится гладким, блестящим… Идеально-белым. Как она. Её рука сама находит руку старшей, но та не отталкивает, берёт крепче и помогает спуститься по холму. Деревья у реки стоят совсем редко, только высокие кусты мешают посмотреть сразу на деревню, но пройти через них не трудно.       Звуки. Слишком много звуков: вода, ветер, скрип дерева, голоса людей и крики животных, чья-то работа. Стучит топор, звенят ножи и ножницы, плещется белье в реке. Брюнетка видит девушку, так и застывшую с мокрой рубахой в руках. Смертные суеверны и пугливы, должно быть, её просто напугала пара незнакомок, особенно, что они совсем не похожи на людей: серая одежда, чисто-белые лица и серебряные глаза. Наверное, сейчас их отличает разве что цвет волос. К чертам лица вряд ли кто-то присмотрится, особенно с такого расстояния. — Пойдём. — А ты не можешь… Остановить их? — Могу, но зачем? — Уайт не отпускает её руки, пока они переходят мост, постепенно приближаясь к домам. Большинство перенесены ближе к церкви, здесь освобождают места для пастбищ, земля не годится под посевы, слишком долго пробыв под ногами людей.       Каждый человек сам замирает при виде двух девушек с того берега реки, что спокойно, беззвучно идут теперь по главной дороге, не оставляя следов в пыли. Все эти испуганные, настороженные взгляды. — Смотри, они отходят от наших земель понемногу. Есть еще те, кто остались, но это ненадолго… — Верно… Думаешь, они могут сейчас нам навредить? — Ты боишься, Медвежонок? — Старшая оглядывается на неё, видит неуверенную осанку и настороженный взгляд, всё время переходящий от одного предмета к другому, с человека на человека. — Не стоит. Я могу защитить нас, да и ты тоже, если потребуется. Учитель не отпустила бы нас одних, если бы всё было иначе. — Мне не нравится, что они думают. — Младшая уже не может улыбаться, всё время озираясь вокруг. — Ты слышишь их мысли? — Я их чувствую. Липкое такое, горькое, тянется от них и пристаёт к коже. — О, не думай об этом. — Уайт отрицательно мотает головой и даже смеется, пока тянет подругу всё выше и выше, ближе к домам и церкви. — Ничего человеческого к нам никогда не прилипнет. Ты всегда будешь чистой, как я. Помнишь? — Потому что мы пришли со звёзд. — Верно, ведь на небе даже есть две Медведицы. — И Дева. — Вот видишь. И когда-нибудь, я обязательно проложу нам дорогу обратно, домой. А теперь давай продолжим. — И вместе они начали подниматься между рядами могил, иногда осматривая совсем новые, но не похоже, что Уайт узнавала кого-то. Только уже потрепанные временем заставляли её улыбаться. — Мы и правда засиделись дома, эта девочка успела стать бабушкой. — Люди действительно мало живут. — Очень мало. Это так неудобно, правда? Хорошо, что теперь у меня есть ты. Вместе у нас есть вся вечность вселенной.       Брюнетка кивает ей и первая делает несколько прыжков, чтобы оказаться на крыше, а после помогает старшей забраться ближе к колоколу. Отсюда деревушка была как на ладони и даже было видно другой берег с их домом. По краю полей проходит широкая дорога, которая ведёт куда-то в город. Дитя никогда ещё его не видела, но Грэй говорила, что им ещё ни раз придётся с ним контактировать. — А когда будут эти гости? — Скоро, нам стоит ждать их с этой дороги. Если идти пешком, можно за день добраться до Мангейма. Это если, конечно, не останавливаться. — Люди так не умеют. — Совсем. Они ведь слабее, не стоит их за такое ругать. — Уайт говорит это со своей вечной спокойной улыбкой, пока ветер гладит их лица. Она долго смотрит вниз, запоминая расположение каждого дома и наконец хлопает ладоши. Эха у хлопка нет. Звуков теперь вообще нет и даже облака повисли в небе как комья ваты. — Но мы можем им помочь. Давай поиграем.       Блондинка прошла до самого края деревянного ската и легко оттлокнулась ногой, как горная лань, что прыгает куда-то с одного уступа на другой, только вместо скал у них крыши, заборы и даже надгробия. Дитя идёт следом, но её движения грубее, она до сих пор не смогла научиться двигаться на носках, как старшая и ей нужно поставить обе стопы целиком прежде, чем снова прыгнуть. Но Уайт ждёт. Она ждёт её каждый раз. А Смерть никогда не спрашивает, куда они идут, потому что она всё равно узнает так или иначе.       В итоге они тормозят на земле среди домов и Белая просит её быть тише прежде, чем совсем легонько постучать пальцами по калитке. Так она помогает снова двигаться и младшая слышит детей. Здесь они разных возрастов, от самых маленьких, что возятся с игрушками на земле, до уже почти взрослых, что теперь по очереди подняли головы. — Привет. — Уайт улыбается, но почему-то им это не нравится. Один из мальчишек даже выходит вперёд, держа что-то вроде куска старой оглобли. — Можно нам с вами? — Вы кто? — Голос у него не очень приятный, словно осиплый и переломанный. Самый обычный мальчик: тощий как все, с немного грязными каштановыми волосами под горшок, загорелый и кареглазый. Но неприятный. Дитя даже вздрогнула, когда он заговорил. — Мы вас не знаем. — Диамант. Меня зовут Уайт, а это… Мишка. Моя младшая. — Девушка спокойно протянула вперёд руку, чтобы поздороваться, но никто не ответил на этот жест. Только странное выражение появилось на детских лицах. — Ведьма… — Первой вспоминает одна из девочек и робко, но быстро и ловко юркает под ноги друзей, чтобы поднять на руки маленькую сестрёнку, после пряча за собой братьев. За ней несмело повторяют и другие, сжимаясь всё больше. — Где? — Белая оглядывается в игривом удивлении, а после наигранно показывает на себя. — Я?       Смех. Дитя Смерти всегда нравился её смех и даже сейчас он вызывает улыбку. Заразный такой, звонкий, ещё со всеми этими жестами становится забавно. Но им не смешно. Им страшно и это заставляет лицо младшей опять поменяться. Почему им не весело? Они так побледнели и словно бы дрожь проняла каждого. В чём дело? — Я ведьма! Нет, Медвежонок, ты слышала?! — Смешки стали уже тише, реже, но улыбка не пропала. — Да ладно, мы просто тоже хотим поиграть, разве плохо? — Уходите. — Мальчик берёт своё оружие крепче и начинает замахиваться, выписывая какие-то крестообразные движения. Он пытается их… Перекрестить? — Какой ты смешной. Не работает же. — Уходите! Мы позовём взрослых! — А они слышат? — Кажется, она начинает злиться, плавно подходя ближе и поднимая брошенную куклу с земли. — Мы поиграем немного и уйдём, ну?       Уайт наклоняется, протягивая игрушку ребёнку, который её обронил, но старший мальчик ударяет её своей палкой по запястью и всё происходит как-то слишком быстро. Сначала вскрик Белой, потом Дитя Смерти уже рефлекторно снимает перчатку и хватается пальцами за древесину. Секунды, за которые примитивное оружие разваливается черной трухой. Следом потемнели кончики человеческих пальцев. — Что ты сделала? — Парень осмотрел то, как быстро чернеет его ладонь, как при обморожении, вскоре добираясь до запястья. Общий ужас наступил, когда его палец упал на землю. — Останови! Останови! Останови это! — Не дергайся! — Брюнетка сама паникует, пытаясь его успокоить, пока сам парень в страхе мотает рукой, отламывая только новые и новые кусочки. — Уайт, останови его! Старшая не реагирует сразу, смотря за происходящим с каким-то удовольствием на лице, даже улыбается одним уголком губ. Пока Дитя не начинает дергать её за рукав, буквально умоляя помочь с тем, что случилось. Щелчок тонких белоснежных пальцев и дети замирают, а вместе с ними и страшный процесс разложения. — Благодарю… — Младшая устало выдыхает и подходит к замеревшей жертве собственных сил. Она осторожно отламывает оставшиеся тёмные участки и зажимает своей ладонью получившийся обрубок, чтобы хотя бы эти ткани быстро зажили. Наконец отрывает часть своего рукава, заматывая им результат. — Бедняга… — Он сам виноват, Медвежонок… — Уайт обняла её за шею, наблюдая, как крепкие, но дрожащие руки вновь облочаются в перчатки. — Он обидел меня… А ты защитила… Ты поступила хорошо.       Брюнетка кивнула ей, но согласия внутри со сказанным в ней не было. Какое-то омерзительное чувство оставалось внутри, пока они шли дальше от места происшествия. — Давай пока мне будем с ними играть, Медвежонок. Они какие-то… Глупые.       Альберт чувствовал себя странно, приближаясь к месту. Ещё вчера он был в Мангейме, получал указания, куда ехать, закупал расходники, ремонтировал инструменты и оружие, а сегодня, к вечеру, уже должен будет добраться до деревни. Лошадь решил не брать, в этом для него не было нужды. Когда ему предложили подсесть в телегу, он не отказался. Хозяин ехал от родственников домой, несильно торопя свою гнедую клячу. Добрая песня звучала из человеческих уст и весь мир словно бы качался в ритм телеге и этой песне. — Опять этот сон. — Спокойно приговорил Кауц, обнаружив себя в густом тëмном лесу. Должно быть, сейчас уже поздняя осень, вокруг чёрные голые деревья и жуткий мороз. В глубине же этого леса, надрываясь, плачет ребёнок. Он уже знает, где искать корзинку, висящую на ветке. Он даже знает, что снимет её без проблем. И вот он снова смотрит на маленькую девочку, как две капли воды похожую на него: те же золотые волосы, те же зелёные глаза… Тот же камень. Он рвет собой грудь младенца до крови и горит, как упавшая звезда. На губах у девочки тоже кровь, но он знает, что она чужая. Здесь только звериные шкуры, корзина и этот ребёнок. Ребёнок, что принесёт в мир очень много слёз. — Ничего личного. — Альберт уже привычно заносит кинжал и хочет ударить, но в этот раз девочка прекращает плакать и просто смотрит на него. Она не моргает, впиваясь в мужчину взглядом. Теперь он не может отвести от этих глаз взгляд. Кажется, чем дольше смотришь, тем более ядовитым становится их цвет. Они становятся больше, зрачки всё сужаются и сужаются, деформируются и в них уже невозможно смотреть. Наконец он ударяет, вспомнив, что хотел сделать. И если обычно сон обрывался вместе с криком младенца, в этот раз он вздрогнул от неестественного рыка боли. Не человек и не зверь.       Даже показалось, что мелочь укусила его за руку, хотя у такого младенца явно нет ещё зубов. И всё же Альберт долго ещё смотрел на свои пальцы, щупал кинжал на поясе. Всё хорошо. Это просто сон. Он не убивал ребёнка, это просто кошмар. Который повторяется снова и снова вот уже год. Каждый раз одно и тоже: лес, дерево, корзина, девочка, нож. Он пытался убежать, выкинуть оружие, игнорировать ребёнка, просто лечь или сесть с ношей на землю. Ничего не работает. Ребёнка не успокоить, не заткнуть, не бросить. Его каждый раз нужно убить. — Далеко ещё до Бенсхайма, друг? — Блондин оглянулся на хозяина телеги и тот спокойно указал на дорогу. — К ужину будем, есть тебе куда пойти, охотник? — Посоветуй. — Нет ничего проще! Варин Гирш самый зажиточный из наших, всегда стол ломится и рады гостям, к тому же красавица дочка… — Вот уж последнее можно было и умолчать, толку? — Мужчина смеется и работяга на козлах вместе с ним, пока они продолжают ехать. — Скажи, а ты правда на монстров ходил? — Ходил и на многих. И упыри и ликаны, василиска ловил… Один Алхимик в Вене вывел тварь и выпустил в реку. На всю жизнь запомню его каракули в книжке… Фаза Луны, свет под углом столько-то градусов и определенные созвездия… — Мудрено! — Мудрено, брат! А они на это жизни свои тратят, раз за разом пробуют снова и снова. — Снова смеется и хлопает себя по колену. — Книжку ту мы, разумеется, спалили ко всем чертям. — Правильно, он же правильный рецепт нашёл, а то как начнут тварюг плодить, никаких охотников не хватит. — Расскажи, мне писали, у вас там ведьма завелась. — Давно! Ещё дед мой малышом был, когда она объявилась. — Но вы написали только сейчас? — Как бы тебе сказать, брат… — Крестьянин присвистнул на лошадь, что почти остановилась и та снова пошла, а он взял в рот звстрявшую меж досок травинку. — Она спала и теперь проснулась. — Спала? — Говорят, из-за неё сгорела половина деревни на другом берегу, где сейчас лесок такой… Да я и сам, когда малявкой был, на крышу залезал, чтобы посмотреть на тот берег… Торчит что-то, вроде дом её, но так не разглядишь. Так вот она оттуда не приходила почти сто лет, а тут резко так появились… — Их несколько? — Дочери. Или ученики. Ребята говорят, две высокие такие, бледные, в идеальной новой одежде. Одна брюнетка, другая блондинка и глаза серые… Тёмная ещё ничего, на человека похожа, а светлая даже улыбаться не умеет… И во лбу что-то… Точно звездочка твоя. — Как… Такое? — И Альберт несмело отвернул ворот рубахи, сам замечая, как резко и широко открылись глаза у его спутника. — Точно такое. Только белое. А ты? Не колдун ли? — Колдун. Только добрый. — Но Господь запретил колдовство. — Знаю, друг. Но то ничего, я не тороплюсь на тот свет и ада не боюсь… Мне лишь бы, людям здесь жить не так страшно было. — Ну тоже… Клин клином вышибают… Наверное.       И они продолжили ехать, но было веселье уже не приходило, каких бы разговоров они не пытались завести.