Миледи.

      Здесь тихо. Большое окно закрыто плотной тëмной шторой и свет пробивается только тонкой белой рамкой по краям. Дитя Смерти не слишком интересно, что там. Вставать из мягкой кровати и куда-то идти не хочется. Её успели одеть, пока она спала. Кажется, платье. Не важно. Все кости ломит и голова словно из металла. — Ты как? — Голос у девушки нежный и мягкий, а лицо кажется знакомым: абсолютно белое, только глаза выделяются серебряным блеском. — Больно. — Собственный голос напрягает, даже пугает своей усталостью и хрипом, пока сама она закрывает глаза ненадолго, ощутив, как от одного только слова очень сильно устала. — Что болит? — Всё. Насквозь. — Подожди.       И вот она снова одна. Определить это сложно, ведь её гостья почти ничего не весит и ощутить её присутствие на кровати почти невозможно, не говоря уже о том, насколько тихие при этом шаги. Но Дитя просто знала, что одна и даже успела задремать. — Пей.       Просыпаться снова совсем не хочется, но её расталкивают как-то слишком активно и заставляют пить даже раньше, чем она вообще успевает открыть глаза. Что это вообще? Что-то обжигающее и ярко-красное. Она поняла это, когда повернула как-то голову и увидела заметное, пусть и мелкое, пятно, оставшееся от нескольких капель случайно пролитых мимо. — Как ты? — Устала. — Язык даже не особо двигается, а веки снова тяжелые и их уже не получается поднять. — Спи, теперь можно.       Сон приходит быстро, но Дитя он не нравится. Какие-то мальчишки шумно играют между собой и дерутся. Она среди них, тоже почему-то маленький мальчик. Потом мать зовёт домой, но на самом деле девушка эту женщину плохо знает. Кажется, видела где-то, знакомы, но это не может быть её родитель. После ужина мальчика укладывают спать на лавку, но ему не хочется отдыхать. Всю ночь он ворочается и думает о всякой ерунде: как пойдёт с ребятами к заводи чуть ниже по реке ловить лягушек, как они снова будут играть на улице и как он обязательно в этот раз выиграет. Отец завтра обещал взять его пасти овец… Но что это? Уже рассвет? Так ярко горит что-то красное за окном, словно солнце смотрит прямо в комнату. Почему-то страшно. Гул. Нарастающий гул и свет всё ярче и ярче. Хочется плакать. Кажется, что сейчас будет что-то плохое, ужасное. И будет очень больно. — Мама?.. Ма… Ма… Мама, проснись… Мама, мне страшно… Мама… Мама! — Брюнетка резко садится в постели и сначала не понимает, почему с подбородка часто падают слезы. Наконец вспоминает сон и ещё долго глубоко дышит, пытаясь успокоиться, пока чужое дыхание ещё ютится в груди.       «Отпусти его. Выдыхай, пусть идёт». Снова этот низкий, но добрый женский голос. Её хочется слушать. Даже не вдыхая, девушка выдавливает остатки воздуха и странное чувство чужого присутствия исчезает. На сердце всё ещё дурно. Липко. Как если бы всё внутри вдруг испачкалось в чем-то ужасном. — Где ты? — Голос уже крепче, спокойнее, чище. Она хочет услышать ту женщину, но вместо этого с ней говорит белоснежная девушка рядом, касающаяся рукой щеки. — Я здесь, Дитя. Ты меня помнишь? — Я не помню имени. Лицо помню. — Брюнетка отвечает как-то автоматически, хотя разговаривать вообще не хотелось. Наверное, на неё всё ещё что-то влияет, не позволяя лгать. — Уайт. А тебя теперь зовут Дитя Смерти. Не волнуйся, мы дадим тебе другое имя, когда ты подрастешь. — Не важно. — Она отводит взгляд и пытается сесть, чувствуя к этому позыв. После смотрит на свои руки. Не узнаёт. Моргает медленно и глупо. — Я была мальчиком. — Что? — Мне приснилось, что я мальчик… Маленький… — Это из-за лекарства. Побочный эффект, всё хорошо. — Уайт улыбается и от этого её выражения становится как-то тепло. Сколько ей лет, интересно? На вид четырнадцать или пятнадцать. — Мне тоже снилось всякое. Например, что я кошка… Или птичка. Ты долго спала. Ушло больше сил, чем мы думали. Почти не просыпалась. — Сколько я спала?       Альбинос молчит, думая, как представить информацию правильно, в театральном жесте взяв себя за подбородок пальцами. — Когда ты уснула первый раз, должна была прийти осень. Ты спала больше года и только недавно начала иногда просыпаться, как сегодня. Скоро опять зима.       Кажется, её это должно было бы напугать, но нет. Ей как-то… Всё равно. Просто как факт. Возможно, отсюда вся эта слабость. Её тело отвыкло бодровствовать и хочет обратно. — Ты можешь встать? — Не уверена, но я попробую. — Брюнетка кивает сама себе и пытается вылезти из постели. Хочет поставить ноги на доски пола, но буквально через секунду встаёт на ковёр босыми ногами, а Уайт словно бы совершенно иначе сидит. Колени дрожат и ужасно холодно. Хочется обратно под одеяло. — Мх… — Молодец. Не перестарайся, ладно? — Её юная няня встаёт рядом и приобнимает слегка со спины, давая опереться на себя. — Мы никуда не будем идти, просто потренируемся стоять. Ты больше не хочешь спать? — Я очень хочу есть. — Это хорошо. — Уайт слегка кивает ей и самой себе одновременно, продолжая осторожно поддерживать дрожащее тело. Её подопечной явно больно, но при это Дитя не пытается опуститься. Наоборот стоит, колени трясутся и подгибаются, но она стоит. — Достаточно.       Только после разрешения брюнетка занимает место на краю кровати и долго, как-то задумчиво смотрит на свои ноги. — Что на мне такое? — Ночнушка, чтобы удобно было спать. Когда начнешь ходить долго, мы дадим тебе другую одежду. — Ты всё время говоришь «мы». — Я и Учительница Грэй. Предвещая твой вопрос: она занята, работает на втором этаже. У нас столько дел, что мы всё никак не разберемся, даже за всё то время, что уже прошло. Было бы здорово, если бы у нас были помощники, но Учитель говорит, что это только в будущем.       Дитя моргает несколько раз и уже видит перед собой ложку, наполненную каким-то густым супом. Уайт улыбается и только наклоняется немного вперёд, не отводя взгляд. — Не волнуйся. Он уже не горячий. — Когда ты успела? — Я могу заставить время меня подождать, так что это не сложно. Ешь.       Это немного смущает, но сопротивляться смысла нет, особенно, когда хочешь есть, а вкус овощей и мяса такой приятный. Как выяснится позже, блондинка сама это всё готовила. Она старалась. По правде говоря, это старание было во всём: подобрать удобное постельное белье, ночнушку, расчесать волосы, сводить помыться, накормить, помогать стоять и ходить, играть, читать вслух и учить грамоте… Всё-всë-всë она старалась делать идеально, правильно и с заботой. Порой этого старания даже слишком много. До раздражения.       Позже приходит Грэй. Она выше, старше, холоднее и молчаливее. В отличие от Уайт, она не вьëтся вокруг, не любезничает, кажется даже грубой в своих чётких коротких командах. Тело она проверяет не просто внимательно, а практически мышцу за мышцей, разве что ничего не вскрывая. Самое странное произошло, когда она закатала правый рукав, открывая плечо и… Абсолютно чëрный ромбовидный кристалл. Кожа вокруг него была всё ещё немного чувствительной и Дитя подумала о барашках, у которых только прорезаются рожки. Хорошо, что она спала, пока это нечто росло. Наверное, было бы достаточно больно, если бы она бодровствовала. Учитель проводит какой-то железкой по грани и звук выходит очень странный, но чистый. Громкий. Кости дрожат, хотя, наверное, всё от того, что это её собственное тело. Гул чем-то похож на звук рога. Даже ей самой стало жутко от мысли, сто это её собственная мощь. — Очень хорошо, Смерть. — Грэй кивает и впервые улыбается, держа в своей руке ладонь подростка. — Ты не зря так долго отдыхала, в тебе очень много силы. Мне даже интересно, проявится ли она в скором времени. — Проявится? — Ты ещё не можешь направлять её, так что она только проявляется бесконтрольно. Ты уже проявляла её при рождении и в первые дни сна. Твоя сила — разрушение. Даже не так… Разложение чего угодно. — Зачем… Вы мне это говорите? — Затем, чтобы разложение не напугало тебя, когда проявится. Всё же, оно выглядит хуже, чем ему стоило бы.       Стало как-то холоднее. Дитя поджала под себя ноги, оставаясь на кровати и только теперь оглянулась на окно, у которого уже потускнела его белая рамка света. Сейчас вечер. Не удивительно, почему они зажгли свечи. — Зачем что-то столь… Ужасное должно существовать? — Для баланса. Если что-то было создано, оно должно быть разрушено со временем. Чтобы создать что-то новое. — Как это? — Это сложно для вас с Уайт, вы ещё дети, я постараюсь говорить проще. Весь наш мир наполнен энергией, магией, если угодно. Силой. Она даёт всему форму, движение и прочее-прочее-прочее… Если мы хотим переделать что-то в этом мире, нам нужно тщательно проанализировать это. Таким занимаюсь я. И Уайт будет, когда закончит обучение. Потом это нужно будет разрушить. — Это смогу я… — Верно. Из разрушенного можно будет собрать что-то новое. Преобразовать. — И кто… Кто это сможет? — Они еще потеряны, но я знаю, что скоро найду их. А пока нам нужно подготовить дом для них… Видела какой он большой? — Пустой… И холодный. — Тоже верно. — Грэй кивает ей и кладёт руку на голову младшей, но не гладит. Просто держит. Однако тепло от этого жеста не становится. — Но не бойся, это временно. Не хочешь открыть шторы завтра? — Там ничего интересного, я всё равно буду существовать только в доме ближайшее время. — Хм. — Учитель кажется удивлëнной таким ответом, пока Уайт выражает даже некую печаль на своём лице. — Там снег. — Поправляет светлая девушка и берёт свою подопечную за руку. — И сад. Вечный сад под снегом. Так красиво и очень спокойно.       Дитя отвлекается на последнее слово и сама слабо улыбается, вновь обращая внимание Грэй на свою реакцию, пока дети словно бы изучают руки друг друга. Уайт начинает игру незаметно: сначала заставляет сосредоточиться на своих движениях, повторять их, а потом постепенно всё ускоряется и ускоряется, пытаясь подловить на ошибке. Брюнетка быстро втягивается в процесс, на удивление хорошо справляясь для того, кто год провёл в спячке. — Вероятно, с твоей силой, ты будешь хотеть спать достаточно часто и долго. — Я могу спать зимой. — Смерть отвечает без запинки, не отвлекаясь от игры и старшую это заставляет улыбнуться. У её новой ученицы быстрый и цепкий ум. — Верно! — Уайт поддерживает идею и ускоряется ещё больше, сейчас их соприкосновения держались только на указательном и среднем пальцах. — Ты прямо как медвежонок. Будешь отдыхать зимой, а потом весь год играть и учиться со мной! — Мне нравится.       Дни полетели один за другим. Постепенно Смерть начала выходить с ними на улицу, в сад. Даже глубокой зимой красные крупные розы оставались открытыми и снег покрывал их блестящей белой каймой. Уайт была права: здесь тихо и спокойно, а иногда можно и в снежки поиграть, а один раз они даже построили небольшой снежный замок и провели в нём весь день, встречая попытки Грэй их вернуть обстрелом из заготовленных снарядов. Только вечером они сдались перед предлогом выпить чаю с мëдом.       За пределами дома были только какие-то странные обгоревшие строения и одинокие деревья то там, то здесь. В стороне, ближе к реке, их больше, кучки стоят почти сплошной линией и только странно проглядывают далёкие дома и слышно людей, собак, иногда коров и лошадей. Особенно часто слышно овец. - Учитель говорит, что нам не стоит туда пока ходить. - Уайт кладёт руку на плечо младшей и пробует погладить, когда видит, как она долго и внимательно смотрит в сторону человеческой деревни на том берегу. - Люди не очень нас любят и могут быть агрессивны. - Почему? - Потому что мы не люди, мы сильнее, поэтому они нас боятся, а из страха рождается гнев. Для защиты. Мы не можем их винить.       Дитя кивает и только снова поворачивает голову, пытаясь понять, что она чувствует. К этим маленьким, слабым, далёким и, главное, напуганным людям. Их домики кажутся крохытными, дымка поднимается от каждого - внутри растопили очаги. Что-то готовят или просто греются. Слышно, как играют дети. Тот мальчик тоже так играл. Интересно, сколько зим он увидел? Наконец, она поняла. Она чувствует жалость, нежную, удушающую жалость, после которой не остаётся ни сил, ни мыслей. Настолько уязвимыми и хрупкими ей вдруг показались их соседи. — Уайт, а когда я получу своё новое имя? - Не знаю... Это решает учитель и... Честно? Я даже не догадываюсь, чем она руководствуется. Наверное, когда сможешь контролировать силу, назовет. Тебе не нравится твоё имя, не так ли? - Кому понравится имя "Смерть"? - Тому, кто от неё избавлен. Физически, мы все трое бессмертны, но морально, я понимаю тебя. Тяжёлое слово. Давай придумаем тебе другое, чтобы я могла звать так, чтобы тебе было приятно.       Брюнетка улыбается ярко и кивает несколько раз, уже предвкушая что-то милое, в стиле её старшей и уже по привычке берёт её за руку. - До того как ты уснула, я уже дала тебе такое имя... Потому что ты сильная и крепкая, но пока еще маленькая... Медвежонок. Мишка. Милый пушистый мишка...       В сознании сразу встал образ неуклюжего лохматого детёныша, который пытается поспевать за мамой и часто кувыркается по пути, всё время фыркая своим мокрым носом. Стало смешно, особенно, когда она сравнила с собой и заметила сильное сходство. - Мне очень нравится. - Вот и хорошо, медвежонок. - Уайт улыбается ей как-то иначе. Не так приторно, как обычно, а более... Естественно? Наверное, впервые за всё время здесь, она увидела искреннее выражение и его она запомнит надолго, как и осторожный тёплый поцелуй в щёку.       Мужчина только вернулся с очередной охоты в дом гильдии. Как доказательство, он привёз с собой голову мантикоры и теперь громадная окровавленная львиная морда смотрела на каждого входящего в главный зал. А в ответ на неё смотрели глубоко-зеленые глаза из-под золотых бровей. Его подбородок уже тронула жесткая щетина, а тело давно покрылось шрамами и рельефом мышц. Но даже такая рука, помогающая осушить кувшин с водой, дрогает, когда раздаётся голос за спиной. — Альберт! - Его окликает коллега, держа в руках несколько раз перемятый лист бумаги. — Тут еще одно дело! Говорят, серьёзное, идём, посмотришь! — Генрих! Я только с дороги! — Не хрустальный, не рассыпешься!