Быть рядом

      Таня       Я думала, что скоро всё закончится. Я смогу встать на ноги и жить так же, как и прежде. Общаться со своими родными так, словно ничего не произошло и быстро вновь вольюсь в предновогодний хаос.       Но легче не становилось.       Ничего не заканчивалось.       Надо мной проводились постоянные процедуры и исследования, а пневмония, полученная в результате нескольких часов, проведенных в ледяном помещении на полу без верхней одежды, лишь усиливала непереносимость каждого дня, часа, минуты...       Меня забирали из палаты в десять утра на всевозможные обследования и процедуры, а возвращали лишь к часу-двум. Я постоянно находилась под наблюдением медсестры. Очень милой, но я не могла переносить тот факт, что она улыбается и аккуратно ведёт себя со мной лишь по одной причине— это её работа.       Родители посчитали, что я должна пройти курс лечения с психологом. Именно поэтому каждый день у меня было в выделено по два часа на бесполезный разговор с незнакомым мне человеком.       Её звали Лиза. Ей было лет тридцать, на мой скромный взгляд, и родители совершенно не понимали, почему я ничего ей не рассказываю, не делюсь своими чувствами и не прохожу интенсивную терапию.       Причина была одна.       Я не могла доверить свою душу человеку, которому, выходя из моей палаты, становилось откровенно плевать на то, что я чувствую. Потому что это была её работа. Она улыбалась, успокаивала и поддерживала меня, но я чувствовала кожей, что ей было плевать на мой исход. Родители считали, что моя замкнутость связана с совершенно другой причиной— травмой и шоком. Они и сами пытались разговорить меня. Отец всячески допытывался— разумеется, в мягкой форме— кем были люди, похитившие меня, как они выглядели и смогу ли я их узнать, если мне покажут их фото.       На эти вопросы я молчала.       На эту тему я молчала.       Возможно, если бы у меня был другой психолог, я бы и начала хоть чем-то стоящим с ним делиться. Пока этого не было и ничего не получалось. Я продолжала молчать и держать все страхи при себе, что в какой-то степени добивало меня ещё сильнее.       Ночные кошмары никуда не делись. Они приследовали меня каждую ночь. Каждый день. Я ложилась спать с ярым желанием, чтобы на следующий день что-то изменилось, кошмаров ночью не было и это стало бы отправной точкой улучшения моего состояния.       И все мои мнимые надежды каждый раз шли прахом.       Потому что я зря надеялась. Пора бы уже перестать быть маленькой наивной девочкой, верящей в такое.       Чудес не будет.       Кошмары придут и сожрут меня ночью, заставляя задыхаться в собственных слезах, а на утро меня добью новые переживающие взгляды и просьбы родителей, неудавшиеся попытки психолога и уже обыденные процедуры и обследования, которые уже вошли в привычку.       Я жила по расписанию.       В десять подъем. С десяти до двух врачи, лекарства и капельницы. С двух до пяти встреча с посетителями. С пяти до семи сеанс с частным психологом. Ужин. Новые надежды. Сон.       И так день за днём.       Казалось, что я лежала не в обычной больнице, а в псих лечебнице, куда упрекают всех душевно-больных.       Но, может, я и стала такой в глазах родителей?       Вдруг они подумают, что во мне так много что изменилось, что я уже не буду походить на их дочь.       Хотя, не будем врать, многое что все таки изменилось.       Но эти изменения вот уже несколько дней оставались по мне. В не озвученной гнетущей пустоте. В молчании и не пролитых слезах, застывших в глазах. Во взгляде, в конце концов.       В какой-то момент у меня появилось рьяное желание рассказать всё. Абсолютно.       Казалось, я не могла больше держать всё в себе, потому что тот поток информации и давление просто разрывали меня на части.       Через пару часов это желание прошло.       Ровно в тот момент, когда в мою палату заглянула бабушка, а за ней зашёл Арчи, прикрыв дверь.       Если от выражения лиц сопереживания родителей я чувствовала давящую боль в груди, то от того, как выглядел младший брат и бабушка захотелось залезть на стену.       Арчи всегда был тем ещё сорванцом и в какой-то степени характер его был тот ещё. Передо мной он редко давал слабину. Возможно я чего-то не видела и это оставалось при самом Арчи, но я не видела его таким.       Словно он за пару дней повзрослел на пару лет уж точно. Его глаза были слегка красные, да и сам он выглядел болезненным. На лице не было победной усмешки или ухмылки, которая всегда была при нём. Нет. Сейчас он казался безэмоциональным.       И если когда бабушка увидела меня под капельницей, её глаза наполнились слезами, а рука метнулась к приоткрывшимся в шоке губам, то взгляд младшего брата нервно забегал по всему моему телу, замирая на открытых участках рук, на которых виднелись синяки и ссадины, а после уже и на самом лице.       Он был абстрагирован от эмоций.       Именно это меня и коробило.       Это же Арчи. Мой Арчи! Самый светлый ребенок на свете, лицо которого всегда искрится весельем и потехой. Он не мог так измениться...       Но потом я вновь смотрю в его лицо, заглядываю в пустые глаза и понимаю, насколько на него повлияло всё, через что мне пришлось пройти.       На самом деле это оказало большой осадок на всех: родителях, бабушке и даже Арчи.       Однако что меня по-настоящему волновало, так это Олег.       Он не приходил ко мне с того момента, как меня выкинули у моего же дома. Хотя, я уже не была уверена, что это вообще был он, что именно он занёс меня в дом на руках. Я сомневалась.       Почему то была уверена, что если бы Олег знал о том, что со мной произошло, он хотя бы раз, но пришел бы.       Но он не приходил.       И я знала причину.       Точнее, предполагала.       Я же его бросила.       Наступила на свою гордость и бросила его. Не надо было это делать. Потому что сейчас я лежала в пустующей палате, погруженная с головой в свои чувства к Владыко, а он даже скорее всего не догадывался о том, что произошло после нашего расставания.       Возможно он сейчас даже с Эльвирой.. Только от одной мысли о них, проводящих время вместе, ком тошноты, отвращения и слез подступил к горлу.       Потому что он был моим. Я его не отпускала, пусть даже и бросила.       —Танюш..— тихим голосом начала бабушка, хотя раньше её голос был до нельзя звонким.— Ну и чего ты упрямишься?— наивно начинала она, явно наслушавшись от родителей какой-нибудь ерунды.— Начинай заниматься с психологом. Тебе помогут,— её ладонь ложится мне на руку, без движения лежащую поверх одеяла.— Тебе станет легче, когда ты будешь делиться своими переживаниями..       Я поворачиваю голову в её сторону, не прекращая безвольное лежание в одном положении вот уже на протяжении часа.       —Не помогают,— коротко выдаю через губы.— Они меня не поймут, потому что им плевать,— голос подрагивать от напряжения.— Им всем на меня плевать. Всё бесполезно...       Бабушка болезненно поджимает губы, сдерживая порыв ещё бо́льших убеждений доверится психологу.       —Тань, я тут тебе это.. принес кое-что...— мнется Арчи, когда я перевожу на него свой взгляд.       Младший брат вытаскивает из-за спины небольшой подарочный пакет. Странно. Я даже не заметила его. Связано ли это с тем, что у меня до сих пор не сильно восстановилась концентрация из-за ударов и ушибов головы?..       —Что там?— коротко задаю я, разглядывая пакет и нехотя размышляя о его наполнении.       Арчи подходит ближе к кровати. Так осторожно, словно от одного его лишнего шага я превращусь в пыль. Так, словно он боится и относится к происходящему с опаской.       Он аккуратно ставит пакет на одеяло и одним движением вытаскивает оттуда несколько плиток шоколада моего любимого производства, а также коробку конфет. Также моих любимых.       К моим глазам подступают жгучие слезы, а к горлу подкатывает тугой комок. Я прекрасно знала, что все эти шоколадки из личного запаса младшего брата. Это также был и его любимый шоколад, за который мы частенько дрались и ругались. В шутку, конечно. Ну... Почти всегда.       А сейчас он отдавал свои накопленные плитки.       —Только не плачь, поправляйся и возвращайся домой скорее,— невольно шмыгнул носом он в конце, чуть растеряв выдержку, а потом, словно опомнившись, попытался ухмыльнуться:— К твоим долгам уже слишком много процентов накапало. Учти— в новом году процент вырастет в два раза.       Я видела, как младший брат старается не расклеиваться передо мной, поэтому, чтобы своеобразно подыграть ему, мне всё же удалось изобразить на лице слабую усмешку.       —Не дождешься,— пытаюсь улыбнуться и чуть приподняться, но терплю неудачу и моё лицо искажается в слабой гримасе боли, пробежавшей по всему телу как разрядом тока.       Глаза Арчи вновь чуть тускнеют, а я проклинаю себя.       Я загоняю вместе с собой и дорогой мне людей.       Лучше бы Олег пришел и спас меня...       

***

      Всё это было не самой большой проблемой.       Другой стороной медали моего нахождения здесь оставались кошмары, преследующие меня везде. Буквально.       Я засыпала— просыпалась через каждые тридцать-сорок минут от очередного сна-кошмара. Я просыпалась— а в кресле для посетителей мне казался мужской силуэт, который после начинал угрожающе медленно приближаться в мою сторону. Я находилась в палате одна— постоянно оборачивалась из-за ярого страха тени, преследующей меня по пятам.       Отблеском кошмаров и нелепых миражей были воспоминания.       Я могла ничем не заниматься и вспомнить какой-то небольшой отрывок времени, проведенного связанной в том подвале, а могла идти по коридору между палатами или кабинетами и заступориться на месте на минут десять, поглощённая призраками недавнего прошлого.       Я тяжело переносила новые приливы воспоминаний. В этом я смогла признаться самой себе с большим трудом.       Меня это раздражало. Вся эта слабость, с которой я теперь ассоциировалась у всех своих родных. Я видела жалость в глазах родителей, надежду врачей и мнимые обещания психолога, которые меня ничуть не успокаивали. Мне становилось жаль саму себя.       А это я просто не могла терпеть. Поэтому я старалась избавиться от воспоминаний и ночных кошмаров. Будь я дома, мне наверняка помогла бы доза снотворного, но в больнице сам себе не подберешь количество таблеток, поэтому приходилось "вешать лапшу на уши", заливая врачам про свои бессонные ночи и частые приступы сонного паралича.       После этих рассказов врачи выписывали незначительную дозу снотворного в сравнении с тем, что я могла бы самостоятельно принять дома. Однако на пару сотых от всей проблемы меня всё же избавляли таблетки. И, если бы не было последствий моих рассказов врачам, то и жилось бы мне спокойнее.       После каждого моего липового рассказа буквально обо всем узнавали родители, ещё больше беспокоясь о моем состоянии. И именно из-за этого мне сменили психолога. У родителей появилось просветление, что этот частный психолог, нанятый за уйму денег, так ничего и не делает, никак не помогает и не содействует.       Насколько бы я не была благодарна родителям за это решение, меня всё же смущала и настораживала мысль о том, что во всё произошедшее будет посвящен ещё один человек из вне.       За время в больнице я закрылась в своем коконе, лишь изредка открывая доступ к себе только близким, скрываясь от врачей, психологов и прочих. А сейчас в мою личную защиту вновь попытаются проникнуть, что мне совершенно не доставляло никакого облегчения.       Во всяком случае, мысль о необходимости вновь представлять себя новому человеку не привлекала. Раньше— пожалуйста, сейчас— ни за что.       Мне было намного спокойнее просто находиться на одном уровне, а не прыгать выше своей головы.       

***

      По мнению моего нового психолога, постоянные кошмары и сонные параличи были связаны конкретно с не проработкой воспоминаний, которые оставались глубоко в моём сознании и всплывали в абсолютно случайные моменты.       Алина была прекрасной девушкой лет двадцати семи. И, как бы странно это не звучало, я была счастлива тому, что родители додумались сменить мне психолога и из выбор пал именно на неё.       Казалось, Алина полностью проживала всю случившуюся со мной ситуацию, я видела в её глазах искреннее сопереживание, потому что сама отказалась от того, чтобы меня жалели. Ей было не плевать на меня, поэтому, когда я начинала слегка выходить из той ямы, в которую закопала себя, она поддерживала меня, заставляя идти дальше и не препятствовать своему же лечению.       С ней началась наша общая проработка всех воспоминаний, которые возникали с того момента, как я впервые очнулась в больнице. С Алиной и её поддержкой я смогла начинать хоть что-то рассказывать. И, когда я действительно начинала чувствовать себя лучше, мне становилось спокойнее в несколько раз. Я меньше шугалась от теней и силуэтов, скрытых в тени. Воспоминания, периодически возникаемые в кошмарах всё ещё преследовали меня, но уже значительно меньше. После каждого нового воспоминания я делала заметки и начинала сама по примеру Алины прорабатывать ситуацию, а после, на сеансе с ней, закрепляла всё, что проделала сама и получала похвалу от девушки психолога.       Родители были рады прогрессу также, как и я.       Я всё также не рассказывала информации по моим похитителям родным, но частично смогла поделиться ней с Алиной, которая клятвенно обещала не посвящать в это мою семью. Я волновалась за то, что может последовать за тем, что отец узнает то, что знала я, а психолог меня успокоила.       Она и так практически ничего не рассказывала им о наших сеансах, лишь в общих чертах: моё состояние на нынешний момент, постепенный прогресс и технику, по которой мы работали. Дальше она не заходила, так как всё, что было рассказано мной во время сеанса, оставалось между нами, в моей палате, и не выходило за пределы. Это был ещё один пункт, за который я была безмерно благодарна Алине.       Мне становилось легче. И я этому радовалась.       

***

      Мне вновь становится тяжело дышать, хоть я и нахожусь без сознания.       Точнее, я даже не могу понять, я без сознания или просто не могу открыть глаза от сильной боли во всём теле.       Во всяком случае, я прекрасное понимаю, что моё тело ужасно затекло от того, в каком холоде я неподвижно пролежала... сколько? Последние минут тридцать? Час?       Я не ориентировалась во времени, потому что давно потеряла весь счёт.       Когда мы расстались с Олегом, был едва полдень, а сейчас, даже если бы у меня получилось открыть глаза, я бы всё равно не смогла заглянуть в окно и понять, сейчас ночь, вечер или всё ещё день. Потому что меня окутывала темнота, а из ощущений уже было давно за полночь.       Холод, пробивающий до костей делал своё дело, именно поэтому у меня были ледяные конечности и я совсем не чувствовал кончиков пальцев.       Я пытаюсь слабо повернуть голову, но после небольшого движения в шее что-то щелкает, приглушённо отдаваясь в голову и я замираю. Я боюсь заново двигать хоть чем-то, ожидая новую порцию боли, когда позади меня ощущаю тяжёлые шаги в скрипящей обуви кого-то.       В голове тут же прокручивается мысль, что он в обуви, и ему значительно больше везёт по жизни, чем мне, потому что из одежды на мне были лишь носки, местами порванные джинсы и тонкая кофточка, совершенно точно не защищающая от холода.       Где-то недалеко от меня, предположительно в углу подвала, в котором я находилась, слегка протекала труба, потому что ритмично приглушённо капающая жидкость была одним из немногих звуков, отдаваемых в моей голове.       Через минут пятнадцать неподвижного положения тела всё затекает, а ушибы и ссадины начинают болеть с новой силой, поэтому я не удерживают от достаточно приглашенного глубокого вдоха.       И тут же пожалела об этом.       Позади меня раздаётся скрип отодвигающегося стула и те же тяжёлые шаги, что и раньше.       —Вы посмотрите, кто у нас тут проснулся,— мужской голос пронизан сарказмом и весельем. От этой мысли меня коробит. Ему хорошо. Он ухмыляется над моим ничтожным положением.— Как ощущения, принцесса? Как голова? Не болит? А спина??       Его голос пропитан искрящимся весельем и сарказмом, настолько, что мне становится до одури противно. После его фразы о состоянии моей спины я пытаюсь понять, в чем проблема, и только спустя десяток секунд понимаю, что на неё то как раз и пришлось множество ударов ног, когда я уже отключилась. Она до такой степени изнывала и болела, что я совершенно этого не замечала на фоне шума и пелены в сознании.       —А лицо..— один его палец подцепляет мой подбородок, сквозь боль приподнимая его против моей воли.— Жаль, что пострадала такая милая мордашка..       Он ухмыляется. Это определенно можно понять по его голосу.       Пелена в голове вновь принимает значительные обороты, потому что звук заплывает и слышится эхом..       —Но мы можем и больше подпортить...       А потом я просыпаюсь, пока моя грудь высоко вздымается от глубокого дыхания.       Зрение немного затуманено, но я прекрасно понимаю, что это связано с кошмаром и внезапным пробуждением, так похожим на выныривание из толщи вод.       Я продолжаю восстанавливать дыхание, когда понимаю, что в палате что-то не так. Из-за этого чувства я начинаю медленно, словно боясь неизвестно чего, осматривать помещение, едва освещаемое слабым теплым светом настольной лампы на прикроватной тумбочке.       А потом мой взгляд натыкается на кресло для посетителей, когда слабая размытость чуть пропадает с глаза и я замечаю то, из-за чего в груди что-то защемляется.       Мужской силуэт, неподвижно сидящий в кресле, заставляет моё дыхание предательски сбиться.