Свое место

Астарион заводит этот разговор, когда понимает, что не может больше терпеть кипящее внутри него затхлое масло. Он не знает, почему не может перестать вспоминать. Казадор мертв. Казадор истек кровью из ран, нанесенных его рукой, он мертв, он лежит теперь, дохлый и никому не нужный, в своем подземелье. Он жив у Астариона в воспоминаниях. В них он улыбается, он спокойным ровным голосом называет его своим мальчиком — или зарвавшимся неблагодарным мальчишкой. В обоих случаях у Астариона дыбом встают волоски на шее. Воспоминания роятся-роятся, как стайка худых крыс. У Казадора во дворце их было сотни. Они тоже жили впроголодь. Так и норовили укусить за пальцы. В его настоящем Тав слушает молча и внимательно — она очень хорошо умеет слушать, ей это дается куда лучше, чем говорить. Астарион держит взгляд опущенным, не может на нее смотреть, не тогда, когда в его воспоминаниях, о которых он говорит, Казадор разворачивает его к себе спиной и грубой рукой утыкает грудью в шелковые простыни. Они дорогие и ценные, ценнее, чем вся его жизнь. Казадор велит не сметь их порвать, не кусать, не сжимать. Он плохо помнит ту ночь. Даже с учетом того, какой особенной она была. Казадор впервые пригласил его к себе. Астарион и года у него не пробыл, а уже удостоился чести оказаться у хозяина в спальне. Он помнит, что не отбивался. Он помнит, что было парализующе страшно, что все внутренности слипались в ледяной скулящий ком ужаса. И ему самому хотелось съежиться в комок и скулить, и умолять этого не делать, и плакать-плакать-плакать. Общей картины происходившего в голове не сохранилось, остались только смазанные кляксы. Ледяная рука, давящая на спину — тогда еще чистую, без шрамов. Шелк, гадко елозящий под грудью и щекой. Было больно — это сейчас уже кажется неважным — и у него бесконтрольно дрожали бедра. — Видишь, как просто, — скажет ему Казадор чуть позже, держа член у Астариона во рту, — знать свое место. — Что нужно сказать? — спросит Казадор еще через несколько минут, держа Астариона у своих ног за волосы. И Астарион, сидя перед ним на коленях и смотря снизу вверх, с каплями на подбородке («тц-тц, какую грязь ты развел, но, так уж и быть, я прощу тебя на первый раз»), с тяжелым едва сдерживаемым дыханием, находясь на грани истерики, поблагодарит его. — Мне так жаль, — говорит Астарион сквозь сжатые зубы, у него ноет челюсть от того, как долго и как крепко он их стискивает, — мне так жаль того мальчика, рыдавшего в одиночестве на полу. Он помнит. Он помнит, так хорошо помнит как он, с великодушного позволения вернувшись к себе, думал, что так будет всегда, что такая у него теперь жизнь, что вся его вечность — вот она, перед ним, определена и неизменна и состоит лишь в беспомощных бестолковых рыданиях на полу после того, как его хозяин использовал его тело в очередной раз, а он поблагодарил его за это. Он до сих пор не знает, как нашел силы встать на ноги после той ночи. Нашел силы встать, двигаться, жить, улыбаться Казадору, улыбаться жертвам, улыбаться-улыбаться-улыбаться. Это то, что он делал — всегда, при всех, он улыбался. Он знал свое место. И улыбался. Только себе он улыбаться больше не мог. Не существует зеркала, которое могло бы ему ее показать, эту уродливую фальшивую улыбку, приклеенную к его губам теперь так крепко, что отодрать выходит с трудом. Обычно. Сейчас он не улыбается. Сейчас он чувствует, как набухают влагой глаза и с силой кусает щеку, чтобы это предотвратить. Сейчас ему снова грязно. Прямо как тогда, прямо как когда он лежал на полу и рыдал, не понимая, чувствуя себя виноватым во всех возможных грехах, чувствуя себя грязным, изуродованным, никчемным. Казадор мертв, Казадор теперь свое место знает. Только грязь почему-то все еще тяжело стягивает кожу. Пальцы у Тав холодные, когда она к нему прикасается. Он вздрагивает, вскидывает взгляд лишь на мгновение, и тут же снова его прячет. Ему больно на нее смотреть. Ему так сильно сжимает набухшее горло, выдавливая влагу из глаз, что невозможно дышать. Тав кладет ладонь ему на шею и привлекает к себе. Астариону хочется отодвинуться. Как будто он может ее измарать. Или как будто он все еще ждет большого подвоха. Тав прижимает его лоб к своему плечу, придерживает теперь за затылок. — Мы можем позаботиться об этом мальчике, — говорит она очень просто, ее губы мажут Астариону по линии роста волос на лбу. — Вместе. У Астариона вздрагивают плечи. Когда он плачет, он плачет не один.