Аполло-2. Минерва

      Апрель ворвался в Москву неожиданно — шумный, мокрый, противоречивый. Снег таял прямо на глазах, превращая улицы в кашу из грязи и воды, но воздух уже пах весной — той особенной, нервной весной большого города, когда хочется снять пальто и дышать, дышать, дышать. Солнце светило ярко, но не грело, только слепило прохожих, отражаясь от луж и мокрых витрин.       Настя любила апрель. В детстве — за то, что он предвещал лето, за то, что можно было бегать по лужам в резиновых сапогах, за запах талой земли и набухающих почек. Сейчас — за это ощущение обновления, за то, что мир просыпается после зимней спячки, за возможность выдохнуть после холодов. Но в этом году апрель почему-то тревожил. Нервничал. Заставлял прислушиваться к себе и не находить покоя.       Прошел почти месяц после той поездки за город. Месяц, в течение которого она носила в себе свою тайну, как драгоценный, но опасный груз. Я люблю его. Эти три слова стали её мантрой, её проклятием, её самым большим страхом. Она повторяла их просыпаясь, засыпая, в перерывах между съемками, глядя на него спящего, слушая его голос по телефону. Они въелись в подкорку, стали частью её существа, но выпустить их наружу она не могла. Боялась. До дрожи в коленях, до холодного пота на спине, до комка в горле, который не давал дышать.       Они жили как обычно. Дима по-прежнему приезжал по вечерам, привозил еду, готовил ужин, обнимал её, когда она засиживалась за работой. По выходным они валялись на диване, смотрели сериалы, спорили о том, что заказать на ужин, и целовались в перерывах между сериями. Всё было… хорошо. Даже слишком хорошо. Настолько, что это начинало пугать.       Потому что где-то глубоко внутри, в самом тёмном углу, где прятались все её старые страхи, поселился червячок сомнения. А надолго ли? А что будет через год? А не придумала ли она всё? А любит ли он?       Она гнала эти мысли. Затаптывала их работой, забивала съемками и ретушью, заглушала его голосом, его смехом, его присутствием. Но они возвращались. Каждую ночь, когда он засыпал, а она лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Каждое утро, когда он уходил на работу, а она оставалась одна в студии. В каждый момент тишины, когда нечем было заглушить этот внутренний голос.       Апрель обострял всё. Делал чувства ярче, а страхи — острее.        В тот день у Насти была съемка в лофте на «Красном Октябре». Заказчик — молодой бренд одежды, шумные, креативные ребята, которые постоянно меняли концепцию прямо в процессе. К обеду она вымоталась так, что едва соображала, и мечтала только об одном: доползти до студии, рухнуть на диван и не двигаться хотя бы час.       Дима должен был вернуться около шести — у него были переговоры с партнерами, важная встреча, от которой, как он говорил, многое зависело. Она не вникала в детали — его работа всегда была для неё чем-то сложным и далеким, миром цифр, договоров и стратегий, в который она не лезла. Знала только, что проект, ради которого они поженились, развивался успешно, инвесторы были довольны, и Дима всё чаще задерживался допоздна.       Она не ревновала. Правда. Она доверяла ему. Полностью, безоговорочно, как не доверяла никому никогда. Он дал ей столько поводов для доверия, что сомневаться в нём было бы кощунством.       Но когда она зашла в студию пораньше, надеясь застать его и вместе поесть перед его встречей, то услышала голоса.       Дверь была приоткрыта. Она толкнула её бесшумно и замерла на пороге.       Дима стоял у окна, спиной к ней, и разговаривал по телефону. Голос его звучал мягко, доверительно, с теми особенными интонациями, которые она знала так хорошо — когда он говорил с близкими, с теми, кому доверял.       — …нет, ты не понимаешь, это было важно для меня, — говорил он. — Тот вечер… я до сих пор вспоминаю. Да, знаю, глупо, но…       Пауза. Он слушал собеседника, и на его губах играла лёгкая улыбка. Та самая улыбка, от которой у неё обычно подкашивались колени.       — …она? — он усмехнулся, и в этой усмешке ей почудилось что-то… нехорошее. Что-то, от чего внутри кольнуло острой иглой. — Сложный вопрос. Давай не сейчас. Встретимся на неделе, обсудим. Я по тебе скучаю.       Я по тебе скучаю.       Эти три слова упали в тишину студии, как камни в воду. Она стояла, вцепившись в дверной косяк, и не могла пошевелиться. В ушах шумело, перед глазами поплыло.       — Пока, — сказал он и нажал отбой.       Повернулся и увидел её.       Настя стояла в дверях, бледная, с огромными глазами, в которых застыло что-то такое… Он не видел этого выражения ни разу за всё время их знакомства.       — Настя? — он сделал шаг к ней, и в его голосе звучало недоумение. — Ты чего? Когда пришла?       — Кто это был? — спросила она. Голос прозвучал хрипло, чуждо, будто не её.       — Коллега, — ответил он, всё ещё не понимая. — По старому проекту. А что?       — Коллега, — повторила она, и в её голосе зазвенела сталь. — Тот вечер, который ты вспоминаешь. Она, с которой ты скучаешь. Коллега.       Дима замер. В его глазах мелькнуло понимание, сменившееся чем-то вроде растерянности.       — Насть, это не то, что ты подумала. Это просто…       — Что «просто»? — перебила она, и голос её сорвался. — Я слышала, как ты говорил с ней. Как улыбался. Как сказал, что скучаешь. Ты никогда мне так не говорил. Ни разу. Ни «скучаю», ни… ничего.       Она сама не понимала, что говорит. Слова вырывались помимо воли, выплёскивались наружу вместе с тем страхом, который копился месяцами. С той любовью, которую она прятала так глубоко, что сама боялась до неё дотрагиваться. С ревностью, которая оказалась в тысячу раз сильнее, чем она могла себе представить.       — Настя, успокойся, — Дима подошёл ближе, протянул руку, чтобы коснуться её плеча, но она отшатнулась, будто от удара. — Это Катя, моя бывшая партнёрша по проекту. Мы два года работали вместе, она ушла в декрет, мы не виделись почти год. Она звонила поздравить с контрактом, спросить, как дела. Всё.       — Бывшая партнёрша, — эхом отозвалась она. — А тот вечер? Который ты вспоминаешь?       Дима вздохнул, провёл рукой по лицу. В его глазах появилось что-то… усталое? Раздражённое?       — Мы закрывали проект. Огромный, сложный, который длился два года. Сидели в баре до трёх ночи, пили вино, вспоминали, как всё начиналось. Это был важный вечер. Для меня. Для нас. Для команды. Она — часть той команды. Я имел право вспоминать это.       — Ты сказал, что скучаешь по ней.       — Я сказал, что скучаю по тем временам. По проекту. По нашей работе. Это разные вещи, Настя.       — Для тебя — разные.       Повисла тишина. Тяжёлая, плотная, как вата. За окном шумел город, где-то внизу сигналила машина, но здесь, в студии, время будто остановилось. Они стояли друг напротив друга, и между ними впервые за долгие месяцы возникла стена. Тонкая, прозрачная, но стена.       Дима смотрел на неё, и в его взгляде смешивались недоумение, усталость и что-то ещё — может быть, боль?       — Насть, — сказал он тихо. — Что с тобой? Это просто работа. Обычный разговор с коллегой. Ты ведёшь себя… странно.       Что с тобой?              Этот вопрос прозвучал как приговор. Потому что она и сама не знала, что с ней. Вернее, знала — слишком хорошо знала. С ней было то, что она полюбила. По-настоящему. Безоглядно. Страшно. И эта любовь сейчас выплёскивалась наружу в самой уродливой форме — в форме ревности, подозрительности, истерики.       Она вдруг увидела себя со стороны. Стоит посреди студии, с побелевшим лицом, трясущимися руками, и устраивает сцену мужчине, который за полгода не дал ни единого повода для ревности. Который привозил ей круассаны по субботам. Который закрывал её ноутбук, когда она засиживалась. Который называл её родной. Который спал на полу рядом, чтобы она не боялась.       Я веду себя не как партнёр по контракту. Я веду себя как жена. Как ревнивая, невротичная жена, которая боится потерять.       Эта мысль ударила под дых, выбила воздух из лёгких.       — Прости, — выдохнула она, отводя взгляд. Голос её дрожал. — Я… я не знаю, что на меня нашло. Просто… устала. Съемка была тяжёлой. Я пойду, приму душ.       Она развернулась и почти выбежала в ванную, захлопнув за собой дверь. Прислонилась к холодному кафелю спиной, сползла на пол и замерла, глядя в одну точку. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучала кровь, перед глазами всё плыло.       Что я наделала?       Она сидела так, не знала сколько. Минуту? Пять? Десять? Вода в душе шумела, но она не включала её — просто сидела на холодном полу, обхватив колени руками, и пыталась унять дрожь.       Я люблю его. Я так сильно его люблю, что готова уничтожить всё из-за одного дурацкого телефонного разговора.       Я схожу с ума.       Мне страшно.       Я не хочу его потерять.              Дверь в ванную тихо скрипнула. Она подняла голову. Дима стоял на пороге, глядя на неё сверху вниз. В его глазах не было злости. Только усталость и… нежность? Или ей снова казалось?       — Настя, — сказал он тихо. — Можно?       Она кивнула, не в силах говорить.       Он присел рядом на корточки, взял её лицо в ладони, заставил посмотреть на себя. Его пальцы были тёплыми, чуть шершавыми, и от этого прикосновения по щекам потекли слёзы. Дурацкие, предательские, горячие.       — Прости, — прошептала она. — Я дура. Я не знаю, что на меня нашло. Я тебе доверяю. Правда. Просто…       — Тсс, — он прижал палец к её губам. — Не надо. Всё в порядке.       — Не в порядке. Я устроила тебе сцену из-за ерунды. Я вела себя как…       — Как человек, — перебил он. — Как живой человек, которому не всё равно. Это нормально.       — Нормально — устраивать истерики из-за телефонных разговоров?       — Нормально — иногда терять контроль. — Он усмехнулся, и в этой усмешке было столько тепла, что у неё защипало в носу. — Ты всегда такая собранная, такая железная. Иногда полезно побыть просто женщиной. Ревнивой, глупой, настоящей.       — Ты не злишься?       — Злюсь, — честно ответил он. — Но больше на себя. Наверное, я должен был чаще говорить тебе, что скучаю. Что ты для меня важна. Мы так увлеклись этой игрой в «мы взрослые люди», что забыли про простые слова.       Она смотрела на него, и слёзы текли сами собой. От облегчения. От нежности. От любви, которая переполняла её до краёв.       — Я не хотела…       — Знаю, — он вытер слёзы большими пальцами, осторожно, будто она была сделана из хрусталя. — Пойдём. Я закажу ужин. Тот самый, с твоей любимой пиццей. И мы посмотрим что-нибудь глупое. Без разговоров. Просто будем рядом.       Она кивнула, позволила поднять себя с пола, прижаться к нему, уткнуться носом в его свитер. От него пахло домом, покоем, безопасностью. Тем, что стало для неё важнее воздуха.       

***

      Ужин прошёл в тишине. Не той тяжёлой, давящей тишине, что висела между ними после ссоры, а в другой — тёплой, восстанавливающей. Они ели пиццу, смотрели какой-то дурацкий боевик, и она чувствовала, как напряжение понемногу отпускает. Его рука лежала на её плече, пальцы перебирали волосы, и от этих простых прикосновений хотелось мурлыкать.       После ужина он ушёл в душ, а она сидела на диване, глядя в одну точку, и думала. О том, что случилось. О том, как легко было всё разрушить. Об одной секунде, одном неверном шаге, одном неосторожном слове.       Я не имею права на ревность. У нас контракт.       Но сердце отказывалось это принимать. Сердце хотело его всего — безраздельно, навсегда, без всяких контрактов.       Когда он вышел из душа, мокрый, в одних спортивных штанах, с каплями воды на плечах, она смотрела на него и не могла отвести взгляд. Он был таким красивым. Таким родным. Таким её.       — Иди сюда, — сказала она тихо.       Он подошёл, сел рядом, и она сама потянулась к нему. Поцеловала сама — впервые после ссоры. Медленно, глубоко, вкладывая в этот поцелуй всё, что не могла сказать словами.              — Настя… — выдохнул он между поцелуями.       — Тсс, — повторила она его жест, прижимая палец к его губам. — Не надо слов. Просто будь со мной.       Он подхватил её на руки и понёс в спальню.       Секс в ту ночь был особенным. Не тем диким, животным, что был в подсобке на церемонии. И не тем медленным, нежным, что был в последние месяцы. Это было что-то среднее — отчаянное, страстное, но при этом невероятно нежное. Будто они оба пытались доказать друг другу что-то, что не могли выразить словами.       Он целовал её так, будто боялся потерять. Она отвечала так, будто теряла контроль в самый последний раз. Их тела сплелись в темноте, и не было ничего — ни контрактов, ни страхов, ни ревности. Только он. Только она. Только это бесконечное, всепоглощающее чувство, которому она пока не смела дать имя.       После, когда они лежали, мокрые от пота, тяжело дыша, она прижалась к его груди и слушала, как бьётся его сердце. Ровно, сильно, успокаивающе.        — Я никуда не денусь, — сказал он вдруг в темноту. — Знай это. Что бы ни случилось. Какие бы идиотки ни звонили. Я здесь. С тобой.       Она замерла. Эти слова — не «я люблю тебя», нет, но такие близкие, такие нужные.       — Я знаю, — прошептала она в ответ. И это было почти правдой.       Утром она проснулась одна. Рядом на подушке лежала записка его рукой: «Уехал на встречу. Ты спала так сладко, не стал будить. Вечером буду. Целую. Твой Д».       Она прижала записку к груди, улыбнулась. А потом улыбка сползла.       Потому что всё осталось по-прежнему. Контракт. Год впереди. Её любовь, которую она так и не решилась показать. И этот осадок — лёгкий, почти незаметный, но осадок. От вчерашней сцены. От её истерики. От того, что она позволила себе быть слабой.       Что со мной происходит?       Она села на кровати, обхватила колени руками. Вчера она чуть не разрушила всё из-за глупой ревности. Из-за того, что боится. Боится потерять его. Боится, что он не чувствует того же. Боится, что через год всё закончится.       Я не имею права на эти чувства. Не имею права на ревность. Не имею права на истерики. У нас контракт. Чистая сделка.       Но сердце отказывалось слушаться. Оно билось быстрее при одной мысли о нём. Оно замирало, когда он входил в комнату. Оно разрывалось от страха, что однажды он уйдёт.       Я люблю его.       Три слова, которые стали её проклятием и её спасением.       Она встала, подошла к окну. За стеклом шумел город — обычный, равнодушный, бесконечный. Апрельское солнце слепило глаза, обещая тепло, которого пока не было. Где-то там, в этом городе, был он. Скоро вернётся. А пока — нужно работать. Жить. Ждать.       — Я справлюсь, — сказала она себе. — Я сильная. Я справлюсь.       Но внутри, в самом тёмном углу, уже поселился червячок. Тот самый, что шептал: А надолго ли? А что будет потом? А если…       Она заставила себя не думать. Пошла в душ, потом на кухню, потом за ноутбук. Работа ждала. Работа всегда ждала. Работа была единственным, что спасало, когда мысли становились невыносимыми.        Чат «Девы (3)», вечер того же дня       Настя: Девы, я идиотка.       Василиса: Что случилось? Опять?       Настя: Я устроила ему сцену. Из-за телефонного разговора с какой-то бывшей коллегой. Орала, тряслась, чуть не плакала.       Полина: Ого. И что он?       Настя: Сказал, что это нормально — иногда терять контроль. Что я веду себя как живой человек.       Василиса: А ты?       Настя: А я теперь сижу и думаю, что со мной не так. Мы же по контракту. Я не имею права на ревность. Не имею права…       Василиса: Насть, прекрати. Ты имеешь право на любые чувства. Контракт контрактом, но вы живые люди. Ты его любишь — это же видно за километр.       Настя: Не говори так.       Василиса: Почему? Это правда.       Настя: Потому что если это правда — мне ещё страшнее. Потому что через год всё закончится. И что тогда?       Полина: А почему должно закончиться? Может, он тоже…       Настя: Не знаю. Мы не говорили об этом. Ни разу. У нас контракт, и мы его соблюдаем.       Василиса: Дурацкий контракт.       Настя: Умный контракт. Он нас защищает.       Василиса: От чего?       Настя: От нас самих. От надежд. От боли.       Полина: Насть, это грустно.       Настя: Это жизнь. Ладно, мне работать надо. Созвонимся.              Она отложила телефон и долго сидела, глядя в стену. Подруги правы. Она любит. И это страшно. Но ещё страшнее — не знать, любит ли он. Не иметь права спросить. Не иметь права на ответ.       Год, — подумала она. — Всего год. А потом посмотрим.       Она закрыла глаза и вспомнила его лицо прошлой ночью. Как он смотрел на неё. Как целовал. Как сказал: «Я никуда не денусь».       Может, этого достаточно? Может, не нужны слова, когда есть дела? Когда есть его руки, его голос, его присутствие? Она не знала. Но решила пока не думать. Просто жить. Просто быть рядом. Просто любить — молча, тайно, отчаянно. Пока есть возможность.