Аполло-2. Минерва

      Год. Ровно триста шестьдесят пять дней с того утра в ЗАГСе, когда она поставила подпись и вышла на улицу уже не Киричевой, а Маслениковой. Ровно год их фиктивного брака. Две трети срока позади. Впереди — последние полгода.       Настя смотрела на календарь на стене и не могла поверить, что время пролетело так быстро. Казалось, только вчера они сидели в машине у заснеженного поля, и она говорила «да». Только вчера он впервые привез ей круассаны на съемку. Только вчера она впервые осталась ночевать в его футболке. А уже год.       Они решили отметить эту дату. Не шумно, не пафосно — просто вдвоем, дома. Дима заказал доставку из их любимого ресторана, купил бутылку хорошего вина и те самые миндальные круассаны, которые стали их маленькой традицией. Настя накрыла на стол — достала красивую посуду, которую обычно не использовали, зажгла свечи, поставила цветы в вазу. Простые белые тюльпаны, первые весенние, пахнущие свежестью и надеждой.       Вечер получился теплым, почти домашним. Они сидели за столом, пили вино, вспоминали, как всё начиналось. Как он впервые приехал на ее съемку с термосом. Как она впервые осталась у него ночевать. Как он закрыл ее ноутбук посреди ночи, заставив отдыхать. Как она впервые приготовила ту дурацкую пасту, которая оказалась несъедобной, но он съел всё до последней ложки.       — Помнишь, как ты чихнул от перца в первый раз? — спросила она, смеясь. — У тебя было такое лицо, будто ты встретил привидение.       — Я встретил женщину, которая специально купила перец, чтобы надо мной поиздеваться, — парировал он, но глаза его улыбались. — Это было страшно.       — Ты любишь меня за это?       Слова вырвались сами, нечаянно, прежде чем она успела подумать. Повисла тишина. Она замерла, чувствуя, как краска заливает щеки. Вино? Или правда?       Он посмотрел на неё долгим взглядом, в котором мелькнуло что-то… Она не успела понять что, потому что он улыбнулся и сказал:       — Я люблю тебя за то, что ты есть. За всё сразу. Даже за перец.       Сердце пропустило удар. Я люблю тебя. Он сказал это. В шутку? Всерьез? Она не знала. Но эти слова отозвались где-то глубоко внутри, разлились теплом, от которого захотелось плакать.       — Ты пьян, — сказала она, отводя взгляд, чтобы скрыть предательский блеск в глазах.       — Трезв как стекло, — ответил он, и в его голосе не было смеха. — Просто говорю правду.       Она не знала, что ответить. Боялась поверить. Боялась обмануться. Боялась разрушить этот момент лишним словом.       — Давай выпьем за нас, — сказала она вместо ответа, поднимая бокал. — За год. За то, что мы справились.       — За нас, — кивнул он, чокаясь.       Они пили, смеялись, танцевали под какую-то старую музыку в полумраке студии. А потом занимались любовью — медленно, нежно, почти печально, будто прощаясь. Или ей только казалось?              Ночью она не спала.       Лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, и слушала его дыхание. Ровное, спокойное, доверчивое. Он спал, обняв её, уткнувшись носом в её плечо, тёплый, родной, её.       Осталось полгода.       Мысль пришла внезапно, как удар под дых. Она сжалась, чувствуя, как внутри всё холодеет. Полгода. Сто восемьдесят два дня. Четыре тысячи триста шестьдесят восемь часов. А потом…       Что потом?       Контракт закончится. Они разойдутся. Каждый в свою жизнь. Он будет работать над своими проектами, она — над своими. Будут изредка пересекаться на мероприятиях, вежливо кивать друг другу, делать вид, что между ними ничего не было.       Она представила эту картину — и стало трудно дышать.       Я не смогу.       Не смогу делать вид, что ничего не было.       Не смогу жить без него.       Не смогу.              Паника нарастала, тяжёлая, липкая, леденящая. Она зажмурилась, пытаясь успокоиться, но мысли не слушались. Они метались, как перепуганные птицы, натыкаясь на одни и те же вопросы.       А что, если он не чувствует того же?       Что, если для него это действительно просто контракт?       Что, если через полгода он просто уйдёт, пожмёт плечами и скажет: «Спасибо за сотрудничество, было приятно»?       Что, если она останется одна?              Она осторожно, чтобы не разбудить, высвободилась из его объятий, встала, подошла к окну. За стеклом — ночной город, миллионы огней, равнодушных и далеких. Где-то там, в этом городе, её ждала старая квартира — та самая, где она жила до него. Пустая, холодная, чужая. Она не была там почти год. Все её вещи перекочевали сюда, в студию, заполнили шкафы, полки, углы. Её жизнь переплелась с его так плотно, что уже невозможно было распутать.       А через полгода придётся.       Я должна готовиться, — подумала она. — Должен быть план. Я не могу просто ждать, когда это случится. Нужно подготовить себя. Отдалиться. Чтобы не было так больно.       Решение пришло неожиданно, но оно было единственно правильным. Она не могла признаться ему в любви — слишком страшно. Не могла попросить остаться — слишком унизительно. Но могла сделать так, чтобы расставание стало менее болезненным. Могла начать отдаляться сама. Постепенно. Незаметно. Чтобы к моменту, когда контракт закончится, она была уже готова.       Это было трусливо. Это было неправильно. Но это было единственное, что она могла сделать, чтобы выжить.       Она вернулась в постель, прижалась к нему, зарылась носом в его плечо. Вдохнула знакомый запах — тёплый, древесный, родной. Запомнить. Сохранить. Навсегда.       — Прости, — прошептала она в темноту. — Прости, что не могу сказать. Прости, что боюсь. Прости.       Он что-то пробормотал во сне и крепче прижал её к себе. А по её щекам текли слёзы — беззвучные, горькие, безнадёжные.              Следующие недели стали испытанием.       Она начала отдаляться. Тонко, незаметно, но неумолимо. Перестала первой писать сообщения. Перестала спрашивать, как прошёл день. Перестала оставлять свет в прихожей, когда он задерживался. Перестала ждать.       Она всё так же улыбалась, когда он приходил. Всё так же обнимала его, целовала, занималась с ним любовью. Но что-то изменилось. Что-то неуловимое, что он не мог не заметить.       Дима чувствовал холод. Он не говорил об этом вслух, но Настя видела по его глазам, что он замечает. Как она отводит взгляд чуть быстрее обычного. Как её «как дела» звучит более формально. Как она реже смеётся его шуткам.       Однажды вечером, когда она сидела за ноутбуком, делая вид, что работает, а на самом деле просто пялилась в экран, не видя ни одной буквы, он подошёл сзади, обнял, уткнулся носом в её макушку.       — Насть, — сказал он тихо. — Что происходит?       — В смысле? — она замерла, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       — Ты в последнее время… другая. Отстранённая. Я что-то сделал не так?       Она сглотнула ком в горле. Внутри всё кричало: Скажи ему! Скажи, что любишь! Скажи, что боишься потерять! Но страх был сильнее.       — Всё нормально, — ответила она, не оборачиваясь. — Просто работа. Много заказов. Устаю.       Пауза. Тяжёлая, напряжённая.       — Ты уверена? — спросил он, и в его голосе звучало что-то, чему она не могла дать названия. Обида? Боль? Разочарование?       — Уверена, — отрезала она, включая режим «железная леди». — Не выдумывай.       Он убрал руки, отошёл. Она слышала, как он ходит по студии, как открывает холодильник, как ставит чайник. А потом — как дверь в ванную закрывается.       И только тогда она позволила себе выдохнуть. И заплакать. Беззвучно, в ладони, чтобы он не услышал.       Я убиваю наши отношения, — поняла она. — Я сама, своими руками, убиваю то, что дороже всего.       Но остановиться не могла. Потому что страх был сильнее любви.              Май вступил в свои права — шумный, зелёный, пахнущий сиренью и надеждой. Москва цвела, сумасшедшая, прекрасная, вечно молодая. Настя любила май — за тепло, за длинные вечера, за возможность ходить без куртки. Но в этом году май почему-то тревожил. Напоминал, что время идёт. Что осталось всё меньше.       Дима стал задерживаться на работе ещё чаще. Проект, ради которого они поженились, вышел на финишную прямую, и он пропадал в офисе до ночи. Она делала вид, что это нормально. Что ей всё равно. Что она даже рада — больше времени на работу.       Но по ночам, когда она лежала одна в пустой кровати, в его футболке, пахнущей уже выветривающимся запахом, она понимала: это пытка. Самая настоящая пытка — ждать и не знать, что будет завтра.       В середине мая он пришёл домой с каким-то новым выражением лица. Не усталым, не озабоченным — скорее, взволнованным. Она сразу поняла: что-то случилось.       — Насть, — сказал он, садясь рядом на диван. — Есть новости.       Она замерла, готовясь к худшему. Контракт закончился раньше? Он уезжает навсегда? Всё?       — Какие? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.       — Проект выходит на международный уровень, — он улыбнулся, и в этой улыбке была гордость. — Инвесторы в восторге. Нас приглашают в Европу, открывать филиал. Нужно будет ехать, договариваться, подписывать бумаги.       — В Европу? — переспросила она. — Надолго?       — Месяца на полтора, может, чуть больше, — он взял её руку, сжал. — Я понимаю, это долго. Но это шанс для проекта. Огромный шанс. Ты же понимаешь?       Она понимала. Конечно, понимала. Это был их проект. Тот самый, ради которого они всё это затеяли. Ради которого она стала Маслениковой. Ради которого они прожили целый год.       — Понимаю, — сказала она, и голос прозвучал удивительно ровно. — Когда вылет?       — Через две недели. Надо готовить документы, визы, всё такое.       Две недели. Четырнадцать дней. А потом полтора месяца без него.       Полтора месяца. Почти столько же, сколько осталось до конца контракта.       Мысль пришла внезапно и ударила наотмашь. Если он уедет на полтора месяца, то вернётся уже за пару недель до… до того, как всё закончится. И что тогда? Встреча, подведение итогов, прощание?       Она представила, как он возвращается из командировки — уставший, но довольный, с кучей новостей и сувенирами. Как они сидят на кухне, пьют чай, он рассказывает о поездке. А внутри уже тикает таймер: 14 дней. 13. 12…       — Насть? — его голос вырвал её из мыслей. — Ты чего?       — Ничего, — она заставила себя улыбнуться. — Рада за тебя. Правда. Это круто.       Он посмотрел на неё долгим взглядом, будто пытался прочитать что-то в её глазах.       — Я буду скучать, — сказал он тихо. — Очень.       — Я тоже, — ответила она. И это была чистая правда.       Две недели до отъезда пролетели как один день.       Дима носился по инстанциям, собирал документы, оформлял визу, встречался с партнёрами. Дома появлялся поздно, уставший, но каждый раз находил силы обнять её, поцеловать, спросить, как прошёл день. Она отвечала коротко, улыбалась, делала вид, что всё хорошо.       А по ночам, когда он засыпал, она лежала с открытыми глазами и планировала.       Он уедет. У меня будет полтора месяца, чтобы подготовиться. Чтобы перевезти вещи. Чтобы привыкнуть к мысли, что всё кончается. Чтобы не было так больно, когда он вернётся и скажет…       Что он скажет? Она не знала. Но готовилась к худшему.       Она начала потихоньку перевозить вещи в свою старую квартиру. Тихо, незаметно, по чуть-чуть. Книги, которые она давно не читала, зимнюю одежду, старую технику, которую не использовала. Всё, что не бросалось в глаза. Она делала это, когда Дима был на работе, упаковывала в сумки, выносила, грузила в машину, отвозила. Возвращалась, ставила всё на место, делала вид, что ничего не случилось.       Квартира встречала её запахом пыли и запустения. Она не была здесь почти год, и за это время всё стало чужим. Она ходила по комнатам, трогала вещи, и не узнавала их. Это была жизнь другой Насти — той, что жила до Димы. До любви. До всего.       Скоро я снова стану той Настей, — думала она. — Одинокой, независимой, никому не нужной.       От этой мысли хотелось выть.       Однажды, когда она упаковывала очередную партию книг, в дверях появился он.       — Насть? — голос его звучал растерянно. — Ты чего здесь?       Она замерла, прижимая к груди стопку книг. Сердце ушло в пятки.       — Решила разобрать вещи, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Много хлама накопилось. Часть в старую квартиру отвезу, часть выброшу.       Он смотрел на неё, и в его глазах было что-то… Она не могла понять что. Вопрос? Подозрение? Обида?       — Ты могла бы просто выбросить, — сказал он. — Зачем тащить в другую квартиру?       — Там вещи, которые жалко выбрасывать. Книги, фотографии, — она пожала плечами, стараясь выглядеть естественно. — Не таскать же их на помойку.       Пауза затянулась. Он смотрел на неё, и ей казалось, что он видит её насквозь. Видит её страх. Видит её план. Видит всё, что она так тщательно прячет.       — Ладно, — сказал он наконец. — Помочь?       — Нет, — слишком быстро ответила она. — Я сама. Ты и так занят.       Он кивнул, но в его глазах осталось что-то… невысказанное. Она проводила его взглядом и выдохнула только тогда, когда за ним закрылась дверь.       Он заметил, — поняла она. — Он что-то заподозрил.       Но останавливаться было поздно. Поезд ушёл. Она уже начала этот путь — путь к расставанию. И должна была пройти его до конца.       За два дня до отъезда Дима вдруг предложил поехать за город. На те же выходные, что и полгода назад. Она согласилась, хотя внутри всё кричало: Не надо! Не приближайся! Будет только больнее!       Но она поехала. Потому что не могла отказать себе в последнем счастье — побыть с ним вдвоём, вдали от города, от проблем, от неизбежного конца.       Домик был тот же. Лес, тишина, камин. Они гуляли, говорили ни о чем, смеялись. А по ночам она снова не спала — смотрела на него, запоминала каждую чёрточку, каждую морщинку, каждый жест.       В последний вечер они сидели у камина, как тогда. Она прижималась к его плечу, он перебирал её волосы. Тишина была особенной — густой, тягучей, почти осязаемой.       — Знаешь, — сказал он вдруг, — в следующую командировку я хочу взять тебя с собой.       Она замерла.;       — Что?       — В следующую поездку, — повторил он. — В Европу или куда ещё. Хочу, чтобы ты была рядом. Не одна здесь, не ждала. А просто… была. Со мной.       У неё перехватило дыхание. Слова, которых она ждала? Или просто жест вежливости? Она не знала.       — Ты серьёзно? — спросила она, боясь поверить.       — Вполне, — он повернулся, посмотрел ей в глаза. В свете камина его лицо казалось особенно красивым — мягкие тени, золотые блики, тёплая улыбка. — Мы же команда. Не только по контракту. По жизни. Я не хочу, чтобы ты оставалась одна. Никогда.       Никогда. Это слово эхом отозвалось в груди.       — Дима… — начала она, но он прижал палец к её губам.       — Не сейчас, — сказал он. — Просто знай. Я вернусь, и мы всё обсудим. Хорошо?       Она кивнула, не в силах говорить. Внутри бушевала буря. Надежда, страх, любовь, отчаяние — всё смешалось в один безумный коктейль.       Он не хочет расставаться, — подумала она. — Он хочет, чтобы я была рядом. Может быть…       Она не дала мысли закончиться. Боялась спугнуть.              Утром они уехали. Дорога назад была тихой. Она смотрела в окно на проплывающие мимо леса и поля, и думала. О нём. О них. О том, что будет через полтора месяца. Через полгода. Через год.       Я подожду, — решила она. — Я дождусь его возвращения. А потом… потом посмотрим.       Но внутри, в самом тёмном углу, уже поселилась новая мысль. Тревожная, липкая, неотвязная:       А если он не вернётся? Если в Европе встретит кого-то? Если поймёт, что жизнь без меня лучше?       Она гнала эти мысли, но они возвращались. Снова и снова.       День отъезда.       Она стояла в аэропорту, сжимая его руку, и не могла поверить, что это происходит. Полтора месяца. Сорок пять дней. Тысяча восемьдесят часов без него.       — Не скучай, — сказал он, обнимая её. — Я буду писать. Звонить. Каждый день.       — Я буду ждать, — ответила она, и это было правдой. Самой большой правдой в её жизни.       — Помни, что я сказал, — он отстранился, посмотрел в глаза. — В следующую поездку — вместе. Обещаю.       — Обещаю, — эхом отозвалась она.       Он поцеловал её — долго, нежно, так, что у неё подкосились колени. А потом развернулся и ушёл в сторону паспортного контроля. Она смотрела, как его фигура становится всё меньше и меньше, пока не растворилась в толпе.       И только тогда позволила себе заплакать.              Она вернулась в студию. Пустую, тихую, холодную. Его вещи всё ещё были здесь — на полках, в шкафу, в ванной. Его футболка висела на спинке стула, пахла им. Она взяла её, прижала к лицу, вдохнула знакомый запах.       — Я люблю тебя, — сказала она в пустоту. — Я так сильно люблю тебя, что это убивает меня.       Никто не ответил.       За окном шумел вечерний город, готовясь к ночи. Где-то высоко в небе летел самолёт, унося его в другую страну, в другую жизнь. А она оставалась здесь. Ждать. Надеяться. Бояться.       И готовиться к самому страшному — к тому, что, возможно, ничего не получится.