Аполло-2. Минерва

      Июль встретил Москву аномальной жарой. Асфальт плавился под ногами, воздух дрожал над раскалёнными крышами, и даже по вечерам город не остывал, храня дневное тепло в каменных стенах, как огромная печка. Настя задыхалась в этой духоте, в этом городе, в этой жизни, которая после его ухода стала пресной и плоской, как выдохшееся шампанское.       Она продержалась две недели после того разговора. Две недели, в течение которых она вставала, пила кофе, смотрела на его футболку, висящую на стуле, и думала: «Позвонить? Написать?» И каждый раз останавливала себя. Потому что знала: если позвонит — не выдержит. Попросит вернуться. А возвращаться, не победив свой страх, — значит обречь себя на новый побег.       Она не победила. Она просто устала бороться.       В один из вечеров, глядя на закат из окна своей квартиры, она вдруг поняла: Москва душит. Каждый угол здесь напоминал о нём. Каждая улица вела к студии, где они были счастливы. Каждая случайная машина его цвета заставляла сердце замирать. Она не могла здесь дышать.              Настя вздохнула, открыла ноутбук и начала планировать переезд.              ***              Сборы заняли три дня.       Она действовала методично, почти механически, не позволяя себе думать и чувствовать. Потому что если бы позволила — разревелась бы. Или, что ещё хуже, передумала.       Вещи она разделила на две части. Самые необходимые — одежда, техника, фотоаппараты — упаковала в машину. Старую, потрёпанную «Тойоту», которую купила ещё пять лет назад и которая за это время стала почти родной. Остальное — книги, посуду, зимние вещи, весь этот бытовой груз — вызвала службу доставки. Пусть едут медленно, пусть догоняют. Главное — она сама будет свободна.       Коробки с книгами уезжали с тяжёлым сердцем. Она перебирала корешки, вспоминая, где и когда покупала каждую. Рядом с томиком Пелевина, подаренным Димой на день рождения, замерла на минуту. Провела пальцем по обложке. Потом решительно убрала в коробку.       Технику упаковывала особенно тщательно — каждый объектив в отдельный чехол, каждый фотоаппарат в пупырчатую плёнку. Это был её хлеб, её инструмент, её жизнь.       Последней в машину отправилась его футболка. Та самая, в которой она спала почти год. Она так и не постирала её — запах выветрился почти полностью, осталось только смутное воспоминание, эхо. Но она всё равно взяла её. Сунула в бардачок, чтобы всегда была под рукой. Глупо. По-детски. Но она не могла иначе.              ***              Утром четвёртого дня Настя села за руль и выехала из Москвы.       Город провожал её пробками, жарой и равнодушием. МКАД, трасса М10, указатели на Тверь, Новгород, Питер. Она смотрела на дорогу и не чувствовала ничего. Ни сожаления, ни радости, ни страха. Только пустоту — гулкую, звенящую, которая заполняла салон автомобиля, заглушала музыку, делала мысли вязкими.       Где-то на подъезде к Новгороду она вдруг поняла, что плачет. Слёзы текли сами собой, по щекам, по губам, капали на джинсы. Она не вытирала их. Просто ехала и плакала, глядя на бесконечную ленту асфальта.       К Питеру подъезжала уже ночью. Город встретил её разведёнными мостами, огнями набережных и тёмным невским небом. Она въехала на Васильевский, нашла нужный дом, припарковалась у подъезда. Сидела в машине, глядя на окна отцовской квартиры, где горел свет, и не решалась выйти.       Потом открылась дверь подъезда, и на улицу вышел отец. Спустился к машине, открыл дверцу, протянул руку.              — Ну, здравствуй, дочь, — сказал он просто. — Вылезай. Дома.              Она вылезла, уткнулась лицом ему в плечо и разревелась. В голос, по-настоящему, как в детстве.              — Ну-ну, — он гладил её по спине. — Всё будет хорошо. Ты дома.              ***              Квартира отца встретила её запахом пирогов и Неллиным смехом. Мачеха носилась по кухне, одновременно помешивая что-то в кастрюле, накрывая на стол и успевая ругать Кирюху за разбросанные носки. Бабушка Лида сидела в своём кресле с вязанием, но отложила его, когда Настя вошла, и смотрела на внучку долгим, внимательным взглядом.              — Лисонька, — сказала она тихо. — Худющая-то какая. Кормить тебя надо.       — Буду, ба, — улыбнулась Настя сквозь слёзы. — Обещаю.              Кирилл выскочил из комнаты, взлохмаченный, в наушниках на шее, окинул сестру быстрым взглядом.              — Привет, — сказал он коротко. — Ты надолго?       — Не знаю, мелкий. А что?       — Да так, — он пожал плечами. — Если надолго, может, поможешь мне с английским? А то родители достали с репетиторами.       — Помогу, — пообещала она.       — Ну ок, — кивнул он и снова исчез в комнате.              Нелли накрыла на стол, и они сидели допоздна — пили чай, говорили ни о чём, смеялись над Кирюхиными дурацкими историями. Отец молчал, но смотрел на дочь с такой теплотой, что у неё щемило сердце.              ***              А наутро случился разговор.       Отец зашёл к ней в комнату с чашкой кофе и серьёзным лицом. Присел на край кровати, протянул кружку.              — Насть, — сказал он. — Ты надолго, говоришь?       — Надолго, пап.       — И что думаешь делать? Работать?       — Конечно, — она села, обхватив кружку руками. — Я без работы не могу. Но в Москву возвращаться пока… не хочу.              Отец кивнул, будто ожидал этого ответа.              — Я тут кое-что приглядел, — сказал он небрежно. — Помещение под студию. На Лиговском, в старом доме. Там раньше художественная мастерская была, высокие потолки, свет хороший. Я поговорил с хозяином, он сдает.              Настя замерла с кружкой у губ.              — Пап, ты чего? Я не могу…       — Можешь, — перебил он. — Ты фотограф, Настя. Хороший фотограф. Зачем тебе Москва? Здесь тоже люди есть, здесь тоже снимать надо. А я помогу. Пока не встанешь на ноги.              Она смотрела на него и не верила. Отец никогда не был сентиментальным, никогда не лез в её дела, всегда давал свободу. И вдруг — такое.              — Пап, это слишком…       — Ничего не слишком, — отрезал он. — Я твой отец. Имею право помогать. Тем более, — он усмехнулся, — бизнес у меня стабильный, квартир несколько. От одной не обеднеем.       — Квартир? — переспросила она.       — А ты думала, — он хитро прищурился. — Мы с Нелли тут потихоньку… инвестируем. Одна квартира как раз освободилась — посуточно сдавали, но сейчас без жильцов. Маленькая, однушка, но уютная. В центре, недалеко от той студии. Можешь пока там жить.              Настя молчала, переваривая информацию. В голове крутились цифры, цены, арендные ставки.              — Пап, я не могу просто так… Я буду платить. Как за обычную аренду.              Отец посмотрел на неё долгим взглядом. В глазах его мелькнуло что-то тёплое, почти ностальгическое.              — Помнишь, — сказал он вдруг, — ты маленькая была, лет пяти. Всё время таскала мне свои монетки. Помнишь?              Настя удивилась неожиданному повороту.              — Смутно, — призналась она.       — А я помню, — отец улыбнулся. — Ты собирала все копейки, что находила дома, складывала в свой кармашек, а потом приходила ко мне, высыпала на стол и говорила: «Папа, купи мне конфетку. У меня целых три рубля!». И смотрела такими глазами, будто это состояние.              Настя улыбнулась, вспоминая. Картинка всплыла откуда-то из детства — маленькая девочка с косичками, пухлая ладошка, полная медяков, и папа, который серьёзно кивает и говорит: «Обязательно куплю».              — А я брал эти монетки, — продолжил отец, — и покупал тебе конфеты. Потому что не мог отказать. Хотя прекрасно знал, что на три рубля тогда можно было купить разве что одну карамельку без обёртки. Но ты же не знала. Ты верила, что три рубля — это целое состояние.              Он помолчал, глядя куда-то в сторону.              — Так вот, — сказал он, возвращаясь к реальности. — Договор на аренду я составлю. Чин по чину, официально. Но платить ты мне будешь три рубля. Те самые. Символические. Чтобы ты знала — у тебя есть дом. И чтобы я знал — ты не забыла, как просить о помощи, когда нужна.              Настя смотрела на него и чувствовала, как к горлу подступает ком. Тот самый, детский, когда хочется плакать и смеяться одновременно.              — Пап, — прошептала она. — Ты невероятный.       — Знаю, — он встал, поправил рубашку. — Завтра поедем смотреть студию. А сегодня Кир поможет тебе вещи разгрузить. Мы с Нелли заняты, дела. Но он парень взрослый, справится.       — Кирюха? — удивилась Настя. — Ему же пятнадцать.       — И что? Пятнадцать, а мужик уже, — отец усмехнулся. — Тем более, машина у него только через три года, а пока пусть тренируется вещи таскать. Полезно.              Он вышел, а Настя ещё долго сидела на кровати, глядя в стену и улыбаясь.              ***              Брат оказался на удивление полезным помощником.       Они выгрузили из машины самое необходимое — одежду, технику, пару коробок с книгами. Остальное должно было прийти доставкой через пару дней. Кирюха таскал сумки с таким сосредоточенным видом, будто участвовал в Олимпийских играх по тяжёлой атлетике.              — Слушай, — сказал он, когда они закончили и стояли у подъезда, переводя дух. — А чего ты из Москвы сбежала? Из-за мужика?       — С чего ты взял? — насторожилась Настя.       — Да видно же, — пожал плечами подросток. — Ты как та кошка, которая обожглась и теперь к плите не подходит. Я ж не маленький, всё понимаю.              Она посмотрела на него с уважением. Пятнадцать лет, а видит глубже многих взрослых.              — Из-за него, — призналась она. — Только это сложно.       — А чего сложного? Любишь — борись. Не любишь — забей. Чего мучиться?       — Если бы всё было так просто, — вздохнула она.       — А чего усложнять? — удивился Кирюха. — Жизнь и так сложная, зачем ей ещё помогать?              Он подхватил последнюю сумку и пошёл к подъезду, оставив Настю стоять с открытым ртом.              ***              Квартира оказалась именно такой, как описывал отец — маленькая, но уютная. Одинокая однушка на четвёртом этаже старого дома на Лиговском проспекте. Высокие потолки с лепниной, огромные окна во двор, старый паркет, который скрипел под ногами, как живой. Стены были свежевыкрашены в тёплый бежевый, на кухне — аккуратный гарнитур и вся необходимая техника. Мебели минимум — диван, кровать, шкаф, стол. Но этого было достаточно.       Кирюха затащил последнюю сумку, огляделся, одобрительно хмыкнул.              — Норм, — сказал он. — Обустроишься — вообще огонь будет. Ладно, я погнал, папа ждёт.       — Спасибо, мелкий, — она чмокнула его в макушку.       — Да ладно, — смутился он. — Бывай.              Дверь закрылась, и Настя осталась одна.       Она прошлась по комнатам, трогая стены, включая свет, заглядывая в шкафы. Пахло свежим ремонтом, краской и чем-то неуловимо петербургским — сыростью, историей, покоем. За окном шумел Лиговский проспект, где-то вдалеке гудел трамвай, слышались голоса прохожих.       Она разобрала только самое необходимое — постель, полотенца, посуду. Остальное оставила в сумках. Не потому что не хотела обживаться, а потому что сил не было. Вечер опустился на город синими сумерками, зажёг фонари, накрыл квартиру тишиной.       Настя сидела на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрела на двор. Где-то внизу играли дети, лаяла собака, женщина выгуливала таксу. Обычная жизнь, простая, понятная. Без сложных контрактов, без страхов, без разбитого сердца.       В дверь позвонили.       Она вздрогнула, посмотрела в глазок. На пороге стояла Нелли с огромной сумкой.              — Привет, — сказала мачеха, входя. — Думала, ты голодная. Принесла поесть.       Она прошла на кухню, начала выгружать контейнеры — суп, горячее, салат, пирожки. Настя смотрела на это изобилие и чувствовала, как к горлу подступает ком.              — Нелли, спасибо, — сказала она. — Но не надо было. Я сама…       — Насть, — перебила Нелли мягко. — Давай сразу договоримся. Ты теперь здесь живёшь. Мы — семья. Я не чужая тётка, я твоя мачеха, но отношусь к тебе как к дочери. Почти. Поэтому не надо благодарить за каждую мелочь. Хорошо?              Настя кивнула.              — И ещё, — Нелли присела на табуретку, посмотрела на неё внимательно. — Про квартиру. Твой отец сказал, ты хочешь платить. Не надо.       — Но я не могу просто так…       — Можешь, — твёрдо сказала Нелли. — У нас несколько квартир, бизнес отца стабильный, мы не обеднеем от одной. А то, что ты приехала, — это хорошо. Все дети должны быть рядом с родителями. Неважно, сколько им лет.              Она встала, поправила сумку на плече.              — Отдыхай. Завтра увидимся. Если что — звони в любое время.              И ушла.       Настя стояла посреди кухни, глядя на контейнеры с едой, и улыбалась. Сквозь слёзы. Впервые за долгое время — улыбалась по-настоящему.              ***              Ночью она не спала.       Лежала на новом диване, пахнущем магазином и типографией, и смотрела в потолок. Мысли приходили и уходили, как волны, оставляя после себя тоску, смешанную с облегчением. Она думала о нём. О Диме. О том, как он смотрел на неё в последний раз. О том, что сказал: «Я буду якорем, если понадобится. Ты просто напиши».       Написать? Зачем? Чтобы снова начать этот круг? Чтобы снова бояться?       Она взяла телефон. Пролистала ленту, зашла в свои социальные сети. Остановилась на платформе — той самой, где когда-то начала свой «эксперимент». «Vortex». Она не заходила туда несколько месяцев. Не было нужды. Долг закрыт, стримы остались в прошлом.       Но сейчас, в этой пустой квартире, в этом новом городе, ей почему-то захотелось зайти. Попрощаться.       Она открыла страницу. Статистика горела зелёным — просмотры, комментарии, донаты. Люди писали, спрашивали, ждали. Её «эксперименты» до сих пор собирали просмотры, кто-то оставлял восторженные отзывы, кто-то просил продолжения.       Настя листала комментарии и не чувствовала ничего. Ни стыда, ни гордости, ни ностальгии. Это была жизнь другой Насти — той, что боялась, пряталась, убегала. Той, что продавала свою боль, потому что не знала другого способа справиться.       Она открыла настройки, нашла раздел «Удаление аккаунта». Замерла на секунду.              Десять дней, — подумала она. — Даю себе десять дней. Если за это время не передумаю — удалю.              Она выставила статус: «Удаляю страницу через 10 дней. Спасибо вам. В какой-то момент вы были мне нужны».       Нажала «Сохранить». Выдохнула.       И закрыла вкладку.       За окном шумел Петербург, где-то далеко гудел теплоход на Неве, в соседней квартире играла музыка. А она лежала в темноте и чувствовала, как с души падает камень. Маленький, но тяжёлый. Камень, который она носила с собой почти год.              — Свобода, — прошептала она в потолок. — Пахнет свободой.              И уснула. Впервые за долгие месяцы — без слёз.              ***              Следующие две недели пролетели как один день.       Настя пропадала в студии — в том самом помещении, которое нашёл для неё отец. Огромный зал на Лиговском, с трёхметровыми потолками, панорамными окнами и старым паркетом, который скрипел под ногами. Здесь пахло пылью, историей и возможностями.       Она делала ремонт сама — красила стены, драила полы, мыла окна. Руки болели, спина ныла, но это была приятная усталость — усталость созидания, а не разрушения. Каждый день она приезжала сюда с утра, включала музыку в наушниках и работала дотемна.       Стены она выбрала белые — идеальный фон для съёмок. Полы отциклевала, покрасила тёмным лаком. В углу поставила стойки для софитов, развесила фоны, расставила мебель. Студия понемногу обретала черты, становилась живой.       Она так увлекалась работой, что не замечала ничего вокруг. Только музыка, только кисть в руке, только запах краски и свободы.       Но однажды, когда она мыла окна на втором этаже, краем глаза заметила движение. В баре напротив, за столиком у окна, кто-то сидел. Мужчина. Смотрел прямо на неё.       Настя замерла, всмотрелась. Расстояние было слишком большим, чтобы разглядеть лицо. Тёмный силуэт на фоне светлого окна. Он не отводил взгляда.              — Кого-то ждёшь? — спросила она себя. И рассмеялась.              Мало ли в Питере мужчин, которые любят смотреть на красивых девушек, моющих окна? Наверное, каждый второй.       Она махнула рукой — то ли приветствуя, то ли прогоняя — и вернулась к работе.       Но на следующий день он снова был там. Сидел, пил кофе, смотрел.       Настя пожала плечами и решила не обращать внимания. Пусть смотрит. Ей не жалко.              ***              Вечером, сидя в своей маленькой квартире с чашкой чая, она написала в чат.              Чат «Девы (3)», 23:15       Настя: Девы, я жива. Осваиваюсь.       Василиса: Ну наконец-то! А то молчишь неделями. Как ты?       Настя: Нормально. Ремонт в студии делаю. Пахнет краской и свободой.       Полина: Это прекрасный запах. А по Москве скучаешь?       Настя: Некогда скучать. Тут знаешь сколько работы? Питер огромный, клиентов полно. Я уже несколько заказов нашла.       Василиса: А по нему? Скучаешь?       Настя замерла над экраном.       Настя: Не спрашивай.       Василиса: Поняла, молчу. Но если захочешь поговорить — я рядом.       Настя: Знаю. Спасибо. Кстати, тут прикол — за мной из бара напротив наблюдают. Каждый день сидит мужик и смотрит, как я студию ремонтирую.       Полина: Ого! Преследователь? Маньяк?       Настя: Не знаю. Может, просто скучает. Бар же напротив.       Василиса: Или ты ему понравилась. В рабочем, так сказать, образе.       Настя: В образе грязной тётки с кистью? Сомневаюсь.       Полина: А вдруг это он? Димка?       Настя замерла. Сердце пропустило удар.       Настя: Не говори ерунды. Он в Москве.       Василиса: Ну да. Конечно. Спи спокойно.              Настя отложила телефон, подошла к окну. Бар напротив светился огнями, за стёклами мелькали люди. Тёмный силуэт за столиком исчез. Ушёл.              — Это не он, — сказала она вслух. — Это просто совпадение.              Но до утра не могла уснуть. Смотрела в потолок и думала. О нём. О баре. О том, что, если…       Нет. Не надо. Нельзя.       Она закрыла глаза и заставила себя не думать.       А за окном шумел Петербург — большой, прекрасный, равнодушный. И где-то в этом городе, возможно, ждал её новый день. Новая жизнь. Новое счастье.       Она готова была ждать.